Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин

— Хорошо.

Я взял четыре пустых манильских конверта из ящика стола Брэдшоу, стандартные, желтоватые, шесть на девять дюймов, с готовым полем для адреса. На каждом написал имя адресата, внизу добавил красным карандашом «ФБР, для служебного пользования».

В каждый конверт вложил соответствующий рапорт. Заклеил, поставил красную сургучную печать ФБР с восковой палочкой из спички, не идеально, но приемлемо. На каждой печати оттиск моего служебного штампа.

Передал Брэдшоу. Он сложил конверты в кожаный портфель.

— Что с наружкой на Эгеа?

— Сейчас сделаю. Корал-Уэй, две тысячи шестьсот сорок. Ченетти и новый человек, Гарса, он испаноязычный из Тампы, в отделе с июня, умеет не привлекать внимания. Он сядет на хвост Эгеа сразу, как тот выйдет из офиса. Ченетти будет работать с фотоаппаратом. Будет щелкать всех, кто заходит в офис. Лица, машины, номерные знаки. Если повезет, Эгеа встретится с кем-то на улице.

— Если кто-то из наших четверых подъедет к офису, я должен узнать сразу.

Брэдшоу кивнул, убрал портфель, проверил кобуру и накинул пиджак на себя.

— Митчелл. Иди в гостиницу. Прими еще один душ и поспи пару часов. К шести вечера я привезу тебе первую катушку.

— Хорошо.

Он достал ключи от «Доджа Полары».

— Ладно. Поедем, я высажу тебя у «Эверглейдс». В шесть приеду с катушкой.

На Бискейн-бульваре обычное декабрьское утро Майами, плюс семьдесят шесть градусов, светило мягкое солнце, дул легкий бриз с залива.

По тротуару проходили клерки в коротких рукавах, продавец газет «Майами Геральд» на углу выкрикивал заголовки. На первой полосе сегодня про Никсона и про Парижские переговоры, конечно же про Вьетнам. Еще он кричал о том, что ночью в порту Майами федеральные агенты задержали группу контрабандистов с огромным грузом наркотиков, подробности уточняются.

Брэдшоу выехал на бульвар и повернул налево, к гостинице. По радио играл Эл Грин, «Лет’с Стэй Тугевер», только что вышедший хит, его крутили по всем станциям.

Вскоре Брэдшоу остановил «Додж» у подъезда «Эверглейдс».

— Иди, агент. Шесть часов твои на сладкий сон. Ты его заслужил.

Я вышел из машины. За стойкой опять стоял Альберто, он узнал меня издалека, кивнул. Я кивнул в ответ.

Кондиционер «Карриер» в номере гудел в режиме семьдесят два градуса, как я его и оставил вчера. На покрывале с попугаями мои таблицы, журналы охраны и выписки. Все, как было.

Я лег на кровать, не раздеваясь. Спать я не собирался. Просто полежать.

Через десять секунд я уже спал.

Глава 12

Джаз

Я проснулся от собственного сердцебиения в восемнадцать сорок два.

В номере было темно. Кондиционер «Карриер» гудел все на тех же семидесяти двух градусах. За окном синие сумерки, та плотная тропическая синева, какая стоит над Майами около семи вечера в декабре, между концом дня и началом ночи.

Я лежал поверх покрывала с попугаями, в той же одежде, в которой утром приехал из офиса. Ботинки на ногах. Кобура под пиджаком. Часы показывали восемнадцать сорок два.

Восемь часов сна без пробуждения. Тело отрубилось так быстро, что я даже не успел снять ботинки.

Сел на край кровати. Голова тяжелая, на шее как будто чугунная гиря висит, глаза с песком, во рту пересохло.

Двадцать восемь часов работы плюс восемь часов сна телу не хватило, оно требовало еще двенадцать. Но мозг уже включился, и обратно его так просто не остановить.

Я снял трубку «Вестерн Электрик», набрал коммутатор.

— Альберто.

— Митчелл, двести четырнадцатый. Мне были сообщения?

— Звонил мистер Брэдшоу. В четырнадцать ноль семь. Просил передать что позвонит вечером, когда проснетесь. И в семнадцать тридцать звонила служба чисток, спрашивала, заберете ли вы рубашки сегодня или завтра.

— Брэдшоу больше ничего не говорил?

— Больше ничего. Он сказал: «Митчелл спит, не будите его. Пусть позвонит, как проснется.»

— Спасибо, Альберто.

Положил трубку. Посмотрел на телефон. Если бы случилось что-то срочное, Брэдшоу позвонил бы повторно, передал через Альберто более конкретное сообщение, прислал бы Ченетти ко мне в номер.

Раз он передал «как проснется», значит, новостей по ловушке нет. Конверты разнесли, прослушка стоит, наружка работает. Дальше надо ждать, пока кто-то из четверых клюнет.

Если клюнет.

Можно набрать Брэдшоу прямо сейчас. Услышать «ничего пока», это все, что я мог получить в семь вечера первого дня. И сидеть в номере дальше, листать дело «Маринеро», читать копии накладных «Санта-Клары», смотреть в потолок с желтым пятном от протечки.

Я встал. Снял пиджак, рубашку и ботинки. Прошел в ванную.

Под душем стоял минут пять, на этот раз с холодной водой, чтобы окончательно вытащить голову из густой ваты сна. Вода била по затылку и плечам, смывая ночь на причале, утренний кофе из «Вендомата», восемь часов мертвого сна на покрывале с попугаями.

Вытерся и переоделся. Свежая белая рубашка, последняя из чемодана, завтра придется отдать все в стирку. Серые брюки. Темно-синий галстук, простой узел. Кобура под мышкой с полным барабаном и пиджак.

Посмотрел в зеркало. Лицо бледное, с темными кругами под глазами, с таким не отправляют на оперативную работу. Зато можно отправиться в город пройтись и не думать. То, что мне нужно.

Спустился на лифте. Альберто за стойкой кивнул мне, посмотрел поверх очков-половинок.

— Сеньор Митчелл. Будете ужинать?

— Сначала пройдусь.

— Куда, если можно спросить?

— Не знаю. Куда-нибудь.

Альберто посмотрел на меня тем особым взглядом, каким опытные портье смотрят на постояльцев, идущих гулять без определенной цели в восемь вечера. Этот взгляд говорил: «Я вижу человека, которому нужно проветрить голову, и я знаю, куда такому человеку идти, если он спросит».

Я не спросил. Альберто не стал предлагать.

Снаружи Бискейн-бульвар жил вечерней жизнью. Воздух мягкий, около семидесяти градусов, легкий ветер с залива нес запах соли, бензина, цветущих кустов и горелого жира из соседней закусочной.

По бульвару проносились машины, «Кадиллаки», «Бьюики», «Шевроле Импалы», у некоторых через открытые окна гремело радио. Гленн Кэмпбелл, какой-то новый Стиви Уандер, Эл Грин, звуковая мозаика американского декабря семьдесят второго.

Я постоял у входа гостиницы. Просто стоял, смотрел на фонари, проезжающие машины, дальние неоновые вывески мотелей и баров, пальмы вдоль бульвара, силуэты которых на фоне темнеющего неба напоминали черные перья.

Голова просила тишины. Не той тишины, что в номере, там она быстро превращалась в тишину думающего человека, а это уже не то.

Мне нужно что-то другое. Звук, который заполнит так, чтобы не осталось