Лес мха - Чхон Соллан

наушник и отбросила его в сторону. На короткое время мое ухо заложило, а потом послышался звон. Держась за больное место, я заметила, что стоящий рядом напарник украдкой посматривал на меня. Я наклонилась, потерла ухо и улыбкой пыталась показать, что все в порядке. До самого последнего момента думала, что просто сломались наушники. Ведь не может быть, что такой звук раздался на стройке. Он не должен был раздаться. Я продолжила потирать ухо, постепенно приходя в себя, но вдруг меня охватило странное чувство. Как вообще должны были сломаться наушники, чтобы выдать такой звук? Я продолжала задаваться этим вопросом, но никак не могла найти ответ. Потому что не хотела знать ответ, который вскоре должен был появиться. Вмиг весь офис погрузился в хаос. Все начали что-то быстро печатать на клавиатурах и переключать каналы туда-сюда. В другом наушнике, который все еще был на мне, посыпались диалоги: «Что случилось?», «Авария?». Я застыла и наблюдала за происходящим, а пришла в себя уже тогда, когда раздался звонок от Ыйджу. Я колебалась, мне не хотелось отвечать, и вскоре экран потемнел. Глядя на сброшенный вызов, я подумала, что это был какой-то пустяк. Но телефон тут же зазвонил снова, и у меня закралось предчувствие. Я окажусь в отчаянии.

Пока брала трубку, в моей голове пронеслись несколько возможных фраз, которые могла сказать Ыйджу. Я ведь не знаю, может, авария произошла возле машинного отделения и она расскажет, что теперь там все разрушено. Если вдруг будут слухи, что Юо пострадал, то я просто отвечу: «Да с ним все в порядке, он ведь любит притворяться». Я собиралась приободрить Ыйджу словами о том, что ничего страшного с ним не будет.

Но на сказанное ею я ничего не смогла ответить.

«Юо завалило, сейчас его спасают».

До сих пор думаю о том, почему это должно было быть самым худшим из возможного.

Он сидел, свернувшись калачиком в углу читального зала, и снова и снова листал уже прочитанные ранее страницы. В ту ночь он впервые испытал психическое расстройство, которое принято называть кошмаром. Посреди ночи он позвонил и дрожащим голосом попросил о помощи, говоря, что задыхается. Пока я бежала к нему домой, я набрала Чиюки и попросила ее тоже прийти. Тогда он еще только-только начал работать на стройке, но мне помнится, как он уже говорил, что иногда испытывает приступы гипервентиляции, когда работает в противогазе.

Он сидел на кровати, обхватив колени, весь в поту. Как будто пробежал длинную дистанцию. Чиюки осмотрела его и сказала, что не стоит беспокоиться. Она добавила, что, видимо, стресс от новой работы сказывался на его состоянии, и посоветовала ему попробовать дышать медленно и глубоко. Но даже после этого кошмары продолжились. Он постоянно просыпался, обливаясь потом и тяжело дыша.

В этих кошмарах он бежал по лесу. В нем не было ни запаха, ни чего-либо осязаемого. Трава не шуршала, когда он на нее наступал, ветер не дул, не шевелил листья. Затем вдруг одно из деревьев чернело и сгорало дотла, а вслед за ним, словно в эпидемии, начинали гореть и умирать другие. Повсюду летал густой, черный пепел и падал на него. И хоть это был всего лишь сон, он ощущал сильную боль, словно все тело горит в огне, и оттого кричал. Я, дремавшая рядом с ним у него дома, вскакивала от криков и будила его. Такие кошмары продолжались два месяца. И даже будучи сильно истощенным, он не мог хотя бы раз пропустить работу, потому что больше половины коллег и так уже обратились в больницу из-за участившихся головных болей.

Только спустя две недели после первого кошмара выяснилось, что симптомы были вызваны отравлением угарным газом. Оказалось, что детектор на объекте вышел из строя и не показывал верный уровень концентрации в воздухе. Зону строительных работ закрыли. На этом все и закончилось. Несколько человек из бригады приобрели хроническую головную боль и боли в сердце, но, поскольку причинно-следственная связь между их состоянием и вдыханием угарного газа не была официально доказана, компенсацию никто не получил, и дело было закрыто.

Я оставалась рядом с Юо еще в течение десяти дней, держа при себе лекарства, которые ему прописала Чиюки. Его не мучили ни головные боли, ни головокружение, ни тошнота. Только кошмары.

Я говорила ему, что они тоже могут быть симптомом отравления, но он упорно не хотел идти в больницу и проверяться. Словно воспринимал мои слова как шутку и отвечал на все вопросом: «А ты знаешь, что от высокой концентрации кислорода тоже можно отравиться?» Каждый раз, когда он так делал, я вела себя с ним будто человек с раздвоением личности. То говорила, что выбор остается за ним, то злилась на него за отказ идти в больницу. Спрашивала, неужто он не понимает, что я делаю все это для него. Так почему тогда не может сходить туда ради меня? Вполне возможно, что в такие моменты я выглядела жалко, но он, кажется, этого даже не замечал, поскольку был слишком измотан своими кошмарами.

Однажды ночью я проснулась от звука закрывающейся входной двери и заметила, что он куда-то пропал. В страхе я вылетела из дома в поисках него. Заметила его силуэт в коридоре и пошла следом, затаив дыхание. Я боялась, что если он заметит меня, то может сменить свое место назначения. Когда он зашел в центральный подъемник, я спряталась за колонной и проследила, на какой этаж он поедет. Минус 8-й. Я тут же запрыгнула в другой подъемник. Он сидел в читальном зале. На том же самом месте, где и в прошлый раз, с той же самой книгой в руках. И я осознала, что в день, когда ему впервые приснился кошмар, он тоже читал ее. Что это за книга такая? Думала, как всегда что-то про растения. Это были какие-то архивные фотографии лесов.

Я присела рядом. Он ничуть не удивился, словно знал, что я иду за ним, и без слов подвинулся, освободив мне место. Я спросила у него:

– Что тут написано?

Охранник, следивший за читальным залом, внимательно посмотрел на нас.

– Чтобы сократить количество углерода, леса вырубили и посадили новые деревья. Люди думали, что старые деревья хуже поглощают углекислый газ. Они полагали, что сажать новые деревья в любом случае благое дело. Перед самым концом света леса покрывали сорок процентов нашей планеты, и тридцать восемь из них заменили новыми деревьями. Для этого отобрали