Из бездны к звездам - Сэм Альфсен

ему ни хотелось плакать – слез больше не осталось. Как вдруг… маленький красный цветок, кружась, упал Нуске прямо на колено. Лекарь нахмурился, потыкал его пальцем, а затем… цветок развернулся, став маленьким пергаментом.

Нуска расправил его, прочитал письмена, начертанные чуть ли не кровью… и только тогда заплакал. Он улыбался, закрывал лицо руками и плакал. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел его улыбку: все-таки он на похоронах… хоть и ненастоящих.

«Дорогой Нуска,

я просто малодушно сбежал. Однако ты можешь счесть это и за мою смерть. Я не хочу быть главным сурии огня, я не хочу жить во дворце, я больше никогда не хочу убивать. Я даже не хочу убивать дарвельцев или Тиаму.

В тот момент, когда ты будешь читать это письмо, я буду уже на корабле в Сонию. Пожалуйста, не ищи меня. Я хочу забыть о своей прошлой жизни, я ненавижу Гирру Герье, ненавижу свое имя и свой род.

Я действительно слишком долго думал о том, чтобы закончить все самоубийством. Но я нашел другой выход.

Я буду трусом. Живым и свободным трусом.

Если вдруг ты окажешься в Сонии и тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, то я взял себе имя дяди. Теперь меня зовут Галан. Просто Галан.

Я надеюсь, что… до встречи в следующей жизни».

Нуска с трудом дождался конца церемонии. Как только подали спиртное, он стал напиваться, как в последний раз. Однако даже в таком состоянии он никому не выдал правду. Игнорируя все, что говорит Оанн, Нуска развалился у костра и смотрел, как языки огня лижут небо, как искры летят, а дым поглощает кислород. В этот момент Нуска мечтал. Он мечтал о том, чтобы Син тоже бросил все и сбежал. Чтобы он оставил на произвол судьбы страну, друзей, даже его, Нуску, и сбежал куда глаза глядят. Туда, где его никто не знает, туда, где от него ничего не ждут. Туда… где он будет свободен от оков своего имени.

«Гирру, я… так восхищен твоей трусостью. Я молю духов о том, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты жил и никогда больше не вспоминал о Скидане».

Наконец Нуска тяжело вздохнул и поднялся. Поймав на себе обеспокоенный взгляд Оанна, лекарь лишь кивнул и молча направился в сторону своего временного обиталища – камеры. Ему разрешили выйти лишь на время похорон.

Стоило Нуске, растолкав толпу, выйти с главной площади и направиться в сторону тюрьмы, как из переулка шагнула фигура, укрытая черным плащом. Увидев, как в темноте загорелись два голубых глаза, Нуска лишь махнул Оанну рукой и сказал:

– Отправляйся вперед меня.

– Господин Нуска, сейчас не лучшее время, чтобы разгуливать…

– Кто мы такие, чтобы перечить воле самого эрда? – с усмешкой парировал Нуска и уверенно направился к Сину.

– Нуска.

– Эрд, – с улыбкой поздоровался лекарь.

– Не мог бы ты составить мне компанию? – неуверенно спросил властитель Скидана.

– В чем угодно, эрд, – снова кивнул Нуска, а затем взялся за локоть Сина и повис на нем.

– Я просто хочу, чтобы ты был рядом… – снова пробормотал он, а затем замолчал, видя, что Нуска слишком пьян, чтобы вникать в суть.

– Об этом даже не нужно просить.

Вдвоем они вышли за пределы города, спустились вниз по склону, пересекли поляну и поднялись к лесной опушке. Здесь, на краю склона, росли груши, что сводили с ума одним своим ароматом. Лепестки цветов запутались в волосах двух мужчин. Казалось, утопающий в гари город остался далеко-далеко.

Звезды загорались, освещая дорогу. Син остановился, как только они подошли к густым зарослям можжевельника.

Сначала Нуска услышал топот, а затем увидел, как из густой чащи вылетел зверь Сина – белый волчак. Волчи прильнула к своему хозяину, а он ласково гладил ее по спине.

Наконец Син заговорил:

– Мне… придется расстаться с Волчи. Она больше не в безопасности рядом со мной. Никто и ничто рядом со мной… – Син не договорил, помолчал несколько секунд, чтобы взять себя в руки, а затем продолжил: – Волчи – моя семья. Возможно, я больше никогда не встречусь с ней. Я бы хотел, чтобы ты был рядом.

Нуска непонимающе уставился на Сина. Он не мог взять в толк…

«Зачем ты это делаешь? Зачем ты разбиваешь себе сердце? Зачем ты делаешь себя несчастным? Ты правда веришь в то, что от твоего горя всем существам вокруг достанется больше радости?»

Но Нуска не решился задать хотя бы один из этих вопросов вслух.

Син наклонился, прислонившись лбом ко лбу волчака. Казалось, они разговаривали. Через несколько минут Волчи вскинула голову и лизнула эрда в лицо, а затем развернулась и бросилась в лес.

Зверям не нужно чье-либо позволение, чтобы быть свободными.

Син стоял как изваяние. Ни эмоций на лице, ни слов. Нуска подошел и обнял эрда. Так продолжалось несколько минут. Лекарь не выдержал затянувшегося молчания и спросил:

– Что она сказала?

– Сначала она отказалась уходить. Я ответил, что она должна сделать это ради своих будущих щенков. Что я не волчак, моя жизнь коротка, я умру раньше, чем она.

– Тогда…

– Она ответила… что я навсегда останусь ее щенком. И что у меня сердце настоящего волчака.

Син не плакал, но его глаза были красными. Нуска кожей чувствовал те иглы, что сейчас впивались в сердце эрда.

Сдерживая дрожь в голосе, Нуска лишь крепче обнял эрда и сказал:

– Син, поплачьте. Расскажите все, что у вас на душе.

– Я не могу.

– Можете. Я не смотрю на вас. Никто не увидит и не узнает. Просто говорите обо всем, что приходит вам в голову.

Вдали кричали совы. Нуска слушал шорох травы, шелест листвы и биение сердца Сина, пока наконец не раздался шепот:

– Нуска, я… не знал отца. Он желал моей смерти. Я искалечил собственную мать, когда родился. Тогда в Рире… я не сказал ей правду не потому, что хотел быть праведным в ее глазах. А потому, что она бы не пережила этого. Всю жизнь она мучилась и искала оправдание своим мучениям. Она хочет верить, что страдала ради того, чтобы великий правитель появился на свет. Но правда в том… что у страданий нет оправдания. У страданий нет цели. Ничто не может оправдать одну искалеченную человеческую жизнь. Даже будь я и правда великим и праведным эрдом, моя мать все равно страдала зря. Ведь страдания просто существуют.

– Это так, – еле слышно ответил Нуска и зажмурился, сдерживая слезы.

– Волчи же… моя вторая мать. Никому, кроме тебя, я не говорил об этом. Все считают ее моим любимцем, верховым зверем, но для меня