Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

подчинённое моей воле. Я вспомнил, как Григорий когда-то учил меня работать с железом: «Металл, парень, он как дикий конь. Если ты просто сядешь на него и будешь дёргать за поводья, он тебя сбросит и растопчет. Но если ты покажешь ему, кто хозяин, если ты направишь его силу в нужное русло, он понесёт тебя куда угодно». С орихалком, похоже, работал тот же принцип, только вместо мускулов здесь требовалась воля.

Я поднял руку (или, скорее, подумал о том, что поднимаю руку, потому что в этом пространстве не было физического тела, были только мысли и намерения) и махнул ею. Туман вокруг меня дрогнул. Я сосредоточился, представил то, что хотел создать, вложил в этот образ всю свою волю, всё своё понимание того, чем должен быть этот перстень, и туман начал меняться. Он не просто расступился или сгустился, нет: он начал обретать форму, структуру, материальность, словно я был архитектором, который проектирует здание, а туман был послушным строительным материалом, готовым принять любую форму по моему желанию.

Первыми возникли стены. Они вырастали из тумана, как сталактиты из пола пещеры: массивные, монолитные, серые, с едва заметными алыми прожилками, которые пульсировали, словно вены, наполненные кровью. Это были не просто стены: я сделал их железобетонными, потому что именно этот материал ассоциировался у меня с надёжностью, с защитой, с чем-то, что невозможно так просто пробить. Прожилки орихалка в них были не случайным украшением, а частью структуры, как арматура или раствор внутри и между бетонных блоков, и я знал, что они будут проводить магическую энергию, распределяя её равномерно по всему пространству.

Затем появились колонны: четыре массивных столба, поднявшихся из пола по углам помещения, которое я создавал. Каждая колонна была покрыта барельефами: могучие деревья с переплетёнными корнями и раскидистыми кронами, в ветвях которых прятались какие-то мелкие существа — не то птицы, не то белки, не то что-то совсем уж фантастическое, вроде крошечных драконов. Стволы деревьев были изрезаны замысловатым орнаментом в виде лабиринта (того самого лабиринта, который я выгравировал на перстне), и этот орнамент, казалось, двигался, перетекал с места на место, как живой, стоило только отвести взгляд. Я знал, что этот лабиринт был не просто украшением: он символизировал сложность познания, путь, который должен пройти разум, чтобы достичь истины, и он будет помогать владельцу перстня в интеллектуальных изысканиях, направляя его мысли по правильному пути, как нить Ариадны выводит из лабиринта Минотавра.

В центре зала, который я создавал, возник алтарь — массивный каменный блок, похожий на те алтари, которые я видел в храмах Аргониса, но без религиозной символики. На алтаре лежала книга: не настоящая, конечно, а её ментальная проекция, символ знания, мудрости, интеллекта. Книга была каменной, с вырезанными на обложке письменами на незнакомом языке, но я знал, что любой, кто откроет эту книгу, сможет прочесть её содержимое, потому что она подстраивалась под разум читателя. Вокруг книги я создал свечи — одинадцать штук, по числу стихий, которые я знал: жар, вода, земля, воздух, хлад и остальные (теоретические). Их пламя горело ровно, не колеблясь.

А над книгой, прямо в воздухе, я создал филина. Не живого, конечно, а статую — но такую реалистичную, что, казалось, он сейчас моргнёт и повернёт голову. Филин был крупным, с размахом крыльев почти в локоть, и каждое его перо было выточено с невероятной детализацией, словно над ним работал лучший резчик по кости во всём Королевстве Серебряных Шпилей. Его глаза были умными, проницательными, с тем самым выражением, которое бывает у старых профессоров, повидавших столько студентов, что их уже ничем не удивить. На голове у филина сидела конфедератка (маленькая академическая шапочка с кисточкой), и это добавляло ему сходства с университетским преподавателем. А в центре лба, прямо между двумя настоящими глазами, у филина был третий глаз — небольшой аметист, который я вставил в перстень при отливке, и этот глаз был слегка прикрыт, словно филин дремал, но в любой момент мог проснуться и посмотреть на мир с удвоенной зоркостью.

Я окинул взглядом созданное мной пространство. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это было не просто декорацией, а функциональной структурой, ментальным каркасом, который будет удерживать магию перстня в стабильном состоянии и направлять её на усиление интеллекта владельца. Я чувствовал, как невидимая нить, тянущаяся в «глубину», стала тоньше, слабее, словно я изолировал перстень от того древнего нечто, с которым он был связан, и теперь эта связь больше не представляла угрозы. И даже наоборот, чтобы вновь проложить эту стезю, мне бы понадобилось затратить гораздо больше сил, нежели на создание этого духовного железобетонного помещения.

Я сделал глубокий вдох (хотя в этом пространстве не было воздуха, но привычка оказалась сильнее реальности) и щёлкнул пальцами. Звук щелчка эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен и колонн, и в тот же миг мир вокруг меня начал растворяться. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это поблекло, потеряло чёткость очертаний, словно рисунок, смываемый водой, и через секунду я снова оказался в своей кузне, стоящим перед наковальней, на которой лежал алый орихалковый перстень с аметистом.

Я открыл глаза. В кузне было тихо, только угли в печи едва слышно потрескивали, остывая после того, как я вытащил из них тигель. Гракх и Ург Варг всё ещё стояли у дверей, но теперь они смотрели на меня не с тревогой, а с любопытством. Скарлетт сделала шаг вперёд, но остановилась, увидев, что я улыбаюсь.

— Получилось, — промолвил я, глядя прямо в её рубиновые глаза.

Орихалковый Перстень с Аметистом (Интеллект)

Глава 12

Сверхпечь I

Центральный кристалл только-только начал разгораться, раскрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, когда я уже стоял на строительной площадке. Утренняя роса ещё блестела на траве, а прохладный ветерок приятно холодил лицо, прогоняя остатки сна. В руках я сжимал свой верный серебряный посох «Копарь Мк. II» — не просто инструмент, а настоящее продолжение моей воли, усиленное неделями практики и новым орихалковым перстнем, что удобно сидел на указательном пальце правой руки.

Перстень и впрямь был хорош. Я ещё раз покосился на него: алый металл с характерным медным отливом. Огранка аметиста была безупречной — двенадцать граней, каждая из которых ловила свет под своим углом, создавая внутри кристалла иллюзию медленно вращающейся туманности. Гравировка в виде лабиринта, опоясывающая перстень, казалась живой: при взгляде под определённым углом