Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

занятий, а понять, как Артём думает, из чего собирает такую программу и почему одно ставит раньше другого, чтобы однажды принести ему свою собственную методику и увидеть, как тот удивится.

При этом вечера у него оставались свободными, но он быстро нашёл им применение.

Дело в том, что Даниле нужно было больше практики и понимания разных стилей боя. На площадке все дрались одинаково, потому что учил всех один человек, и удивить там Данилу давно уже было некому. А ему хотелось посмотреть на знаменитых кулачников с рудников, на мужиков, отлично владеющих ножами, на залётных бойцов, которые сражаются и вовсе непонятным ему оружием.

И таких можно было увидеть только в одном месте, на другом конце города.

Ходить туда Данила начал ещё при Артёме, когда про «Яму» ему рассказали парочка бывших ходоков во время одной попойки. Идти было минут двадцать, и он выходил затемно, чтобы не толкаться на людной улице. Улицу развезло ещё с осени, и грязь под ногами прихватило тонкой наледью, которая ломалась под сапогом и уходила в жижу.

Заведение называлось «Ямой» и стояло в старых складах у самой стены. Пускали туда осторожно, по приглашениям, и только через замаскированный вход со стороны глухого проулка, а деньги у гостя проверяли сразу на пороге, чтобы внутри не оказалось какого-нибудь чудака без копейки за душой.

Данилу это полностью устраивало. Он знал, что заведение принадлежит Щербатому, а тот с Артёмом, вроде как, в контрах, и значит, знакомых здесь ему встретить было неоткуда. Парень прекрасно понимал, как отреагирует Морн, если узнает об этих походах, поэтому держал всё в строгом секрете: приходил в капюшоне, вставал у второго столба, где темнее всего, и уходил за четверть часа до конца, пока народ ещё смотрел последний бой.

Внутри пахло потом, махоркой, пролитым пивом и мокрой рогожей. Двери в «Яме» держали закрытыми, проветривать было нечем, и весь этот запах вместе с дымом стоял под потолком сизым слоем.

Бойцы дрались в круге. Круг выкладывали прямо на земляном полу, старыми досками, поставленными на ребро, и за вечер эти доски расшатывались так, что в перерывах их подбивали обухом обратно. Зрители сидели вокруг на бочках, на штабелях мешков и на перевёрнутых ящиках, а кому места не хватило, стояли за спинами сидящих и лезли вперёд. Когда бойцы наваливались на доски, передние ряды разом подавались вперед, чтобы эта конструкция не проломилась.

Кричали здесь не переставая. Подсказывали бойцам, куда бить, ругались с соседями или просто громко веселились.

Убийства в «Яме» были под запретом. Щербатый такого у себя не терпел, потому что мёртвый боец означал бы стражу, шум на весь город и лишние вопросы к заведению. А это бы неизбежно привело к потере довольно большой выручки.

Каждый раз с порога Данила первым делом осматривал зал и считал народ. Сегодня набралось человек сорок, все явно при деньгах. Другое дело, что несколько человек ставили крупно и держались ближе к стойке, а остальные приходили больше ради зрелища.

Один Данила приходил сюда, чтобы поизучать разные стили боя. Он разбирал чужие стойки, повороты корпуса и работу ног, отмечал, кто бережёт правую руку, а кто дышит ртом уже после первой сшибки, и по дороге домой прогонял увиденное заново.

Ставки при этом его вовсе не интересовали. Но человека, который весь вечер просто смотрит и ни разу не подходит к кассиру, в «Яме» быстро замечали и начинали спрашивать, чего он тут вообще забыл. Поэтому Данила отдавал самую мелкую сумму, какую принимал кассир, и считал эти деньги платой за вход.

Недели через три Данила поймал себя на том, что называет победителя ещё до начала боя. Он стал проверять себя вечер за вечером: выбирал своего, а потом стоял у столба и смотрел, сойдётся или нет. Сходилось чаще, чем не сходилось.

Тогда он впервые поставил на своего бойца всерьёз, отдал кассиру всё, что было в кошеле, и весь бой не мог заставить себя опустить руки, потому что держал их сцепленными на груди так, что потом ныли пальцы. Он выиграл. На другой вечер поставил снова и снова выиграл, и вот тогда решил, что раз уж он всё равно «работает», то глупо делать это бесплатно.

Девять вечеров у него прошли в какой-то эйфории. Он ставил на тех, кого считал лучшим бойцом, и угадывал восемь раз из девяти, а на шестой вечер снял с одного боя столько, сколько не держал в руках ни разу в жизни.

А на десятый день Данила пришёл в «Яму» с готовым решением, что ходить сюда надо было заканчивать. Рано или поздно его тут узнают: кто-нибудь из ходоков, кто-нибудь с рынка, кто-нибудь из тех, кто видел его рядом с Артёмом, — и слух дойдёт до Серафимы, а от Серафимы уйдёт дальше.

Но уйти он хотел красиво: сорвать настоящий куш, которого хватит и на нормальную одежду, и на хороший меч. Не с кинжалом же ему дальше ходить, несолидно это для правой руки Артёма Морна.

Бой в этот вечер подвернулся как раз отличный.

Сегодня дрался Кузьма с рудников, тяжёлый мужик за тридцать, широкий в плечах. Силу он нажил на разгрузке породы, драться его никто не учил, и в круге он просто лез вплотную и молотил противника по корпусу короткими ударами, пока тот не складывался пополам. За три вечера Кузьма вынес четверых, и никто из них не продержался дольше второго раунда.

Данила следил за ним уже третий вечер и знал его главную привычку: перед тем как броситься вперёд, Кузьма всегда опускал правое плечо.

Против него выставили залётного, из тех бойцов, кого привозят в город на неделю и увозят обратно. В «Яме» его не знал никто, дрался он тут всего раз, накануне вечером, и тот бой Данила видел от начала до конца. Дрался залётный плохо: руки держал низко, локти разводил в стороны, а в середине прошлого боя ему серьёзно повредили колено, и до конца он допрыгал на одной правой ноге, левую подволакивал.

Сейчас этот боец стоял у края площадки, разминал плечи и переступал всё так же, с подволакиванием. Хромоту его видел весь зал: на залётного показывали пальцами и громко спорили, найдётся ли дурак поставить на калеку.

— Чё думаешь, парень? — сказали у Данилы над ухом.

Мужик подошёл сбоку и встал рядом со столбом, широкий, в бобровой шапке и в распахнутой шубе, от которой тянуло табаком и мокрой овчиной. Правую руку он держал за поясом, а