Мент из Южного Централа - Наиль Эдуардович Выборнов

Я включил диктофон, лежавший на столе и заговорил:

— Допрос проводит детектив Майкл Соко…

Что там еще положено? Назвал номер жетона, номер участка, дату и время. Потом проговорил:

— Допрашиваемый — Энрике Моралес. Мистер Моралес, прежде чем мы начнем, я обязан разъяснить вам ваши права. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам государством, — подумал еще немного и спросил. — Вы понимаете свои права?

— Да, — ответил он и криво усмехнулся.

— Вы желаете воспользоваться правом на адвоката?

Он помедлил секунду, покачал головой и сказал:

— Нет. Пока нет.

Понятно. И память подсказывает, что это нормально — опытные задержанные часто отказываются от адвоката на первом допросе, чтобы сперва разобраться, что именно им шьют. Если дело серьезное, то просят адвоката. И мне сейчас это на руку.

— Хорошо, — кивнул я. Я ведь действительно так считал. — Энрике, вы задержаны сегодня на месте проведения незаконных собачьих боев. Это уголовное преступление согласно разделу 597-а Уголовного кодекса Калифорнии. Вам грозит до трех лет лишения свободы и штраф до пятидесяти тысяч долларов.

— Я просто смотрел, — ответил он. — Я не организатор.

— Присутствие на собачьих боях — это тоже правонарушение, — ответил я. — Раздел 597-б. С учетом вашего условного срока вы с большой долей вероятности отправитесь в тюрьму. Как минимум на год.

Моралес пожал плечами, его это не особо впечатлило. Я задал еще несколько вопросов: откуда он узнал про бои, кто его пригласил, кто организатор, делали ли ставки и тому подобное. Но особо не усердствовал, мне это, в общем-то, без интереса. А когда решил, что клиент готов, выключил диктофон, и сказал:

— Энрике, ладно, давай начистоту, согласен? Собачьи бои мне до одного места, я — детектив по угонам, а не защитник животных. Расскажи мне про машины.

Я заметил, как в его глазах что-то мелькнуло. На долю секунды он потерял самообладание, он явно не ожидал этого вопроса.

— Какие машины? — спросил он.

— Дорогие, — ответил я. — Новые дорогие машины — «Порше», «Ламборгини», «Мерседесы». «Ягуары», в конце-концов. Которые угоняют по всему городу, а потом они случайно мелькают тут, в Южном Централе.

— Я не знаю о чем ты говоришь, детектив, — он покачал головой.

— Знаешь, — я улыбнулся. — У тебя набита цифра тринадцать на предплечье, три точки на руке и вон еще на шее татуировка. Мы оба знаем, что ты из Суреньос. И не говори мне, что ты просто бродишь по улице и рисуешь теги. Ла Эме не будет терпеть у себя бездельников.

Он даже не моргнул.

— Да, у меня татуировка, и что? Это не преступление. У половины парней в моем районе такие же.

— Верно, — я улыбнулся. — Но не у всех из них есть две судимости. Вандализм, так? Ты рисовал теги?

— Я уже получил наказание за это.

— А теперь ты на собачьих боях, — сказал я. — И ситуация может поменяться по мановению моей руки. Из зрителя ты превратишься в организатора. Стоит молчать?

Нет, это не подействовало. Он только усмехнулся. Действительно, жиденькая какая-то угроза. Похоже, что придется действовать так, как я действовал в Москве в конце нулевых. Правда без бутылок от шампанского.

— Энрике, я сейчас скажу тебе кое-что, и ты внимательно выслушаешь меня. Потому что от этого зависит то, доживешь ли ты до утра.

Он помолчал.

— Я знаю, что ты боишься Ла Эме. Любой нормальный человек боится их, я тоже. Если ты заговоришь, и они об этом узнают, то тебе конец. И я это понимаю. Но вот чего ты не понимаешь: я могу сделать так, что тебе будет гораздо хуже.

— Это угроза? — спросил он.

— Это информация. Ты, наверное, думаешь, что сейчас тебя отправят в камеру, где ты просидишь до утра. Потом придет адвокат, вы все обсудите, и через пару дней тебя отпустят под залог, ну… В тысячу долларов, может быть, в полторы. Так ведь уже бывало с твоими друзьями, верно?

— Ну и? — он не понимал, к чему я клоню.

— А теперь я скажу тебе, что я сделаю, чтобы этого не произошло. Перед тем, как тебя поведут в камеру, я пройду по всему участку и каждому, кого встречу, скажу одну вещь.

Он помолчал немного, посмотрел на меня снова и спросил:

— Какую?

— Я скажу, что тебя взяли за растление малолетних. И знаешь что? Мне поверят. И когда эта информация попадет в камеру, а она попадет туда в течение часа, то ты знаешь, что произойдет.

Он побледнел. Не сразу, постепенно, но он знал, что происходит в камерах с теми, кого считают растлителями. Это знал каждый, кто был хоть как-то связан с криминалом.

Это была грязная игра, очень грязная, но мне нужна была зацепка по этому делу. И я уже понял, что он что-то знает.

— Ты блефуешь, — сказал он, но его голос дрогнул.

— Думаешь? — я улыбнулся. — Скажи мне «нет» еще раз, и до утра ты точно узнаешь, блефую я или нет.

— Если ты сделаешь это, то я пожалуюсь адвокату, и тебя выгонят из полиции.

— Правда? — спросил я. — А кому поверят, мне или мексиканцу с двумя судимостями? И вообще, ты уверен, что доживешь до встречи с адвокатом?

Он посмотрел на меня с настоящим страхом. Похоже, что до него дошло, что он встретил кого-то такого же безбашенного, как его мексиканские друзья. Или даже более безбашенного.

— Если я расскажу, — проговорил он. — Мое имя нигде не появится?

— Нигде, — ответил я. — Проведу это как анонимную наводку.

— Мне нужны гарантии, — сказал он.

— Диктофон выключен, — я показал на прибор. — Мое слово — уже гарантия. И мне не нужно твое имя в суде, мне нужна информация.

Он облизнул губы, опустил взгляд на свои руки в наручниках и спросил:

— Что ты хочешь знать?

— Все об этой схеме, — ответил он. — С самого начала.

— Я не работаю с ними, — он покачал головой. — Я… Другими делами занимаюсь. Но у меня есть знакомые, и мы не болтаем о таких вещах, мы же не тупые ниггеры, чтобы хвастаться. Знаю только, что откуда-то сверху приходят заказы, говорят, какая машина нужна, и ее угоняют.

— Кто угоняет? — спросил я.

— Просто пацаны с улиц, — он пожал плечами. — Те, кому скажут.

— Ладно, — кивнул я. — Я вижу, ты не хочешь закладывать своих друзей, и я это понимаю. Но мне нужна конкретная информация. Ты можешь мне сказать