Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан

Лили засыпает первой — голова клонится на грудь, глаза закрываются. Прислоняется к Грете, та обнимает её, не переставая слушать. Робин борется со сном изо всех сил — трет глаза кулачками, зевает, показывая все свои молочные зубы, но глаза слипаются.

— «И жили они долго и счастливо, пока смерть не разлучила их,» — заканчивает Отто.

— Грустный конец, — вздыхает Тесса. — Почему смерть? Почему не просто долго и счастливо?

— Потому что всё когда-нибудь заканчивается, — отвечает Отто. — Но это делает счастье еще ценнее. Зная, что оно не вечно, мы дорожим каждым моментом.

— Философия перед сном — верный способ вызвать кошмары, — бормочет Томас, но в голосе нет язвительности.

— Вот бы и нам так, — вздыхает Тесса, потягиваясь. — Долго и счастливо. Без всяких баронов и угроз.

— Будет, — говорит Отто уверенно, глядя на меня. — Обязательно будет. Мы позаботимся об этом.

Мы. Он сказал «мы». Будто мы уже вместе. Будто само собой разумеется.

Дети расходятся спать — сонные, зевающие, спотыкающиеся о собственные ноги. Несу Робина на руках — он совсем легкий, одни косточки да кожа. Укладываю в постель, накрываю одеялом. Он бормочет что-то во сне, хватает меня за руку маленькими пальчиками. Сижу рядом, пока хватка не ослабевает.

Провожаю Отто до ворот. Ночь ясная, холодная, как колодезная вода. Звезды яркие — без городской засветки они кажутся близкими, будто можно дотянуться рукой. Млечный путь тянется через всё небо молочной рекой. В моем мире я такого неба никогда не видела.

— Это будет трудный день, — говорит он тихо, глядя на звезды.

— Знаю. Барон придет с дюжиной головорезов.

— Я приеду рано. До рассвета. С отцом Бенедиктом и документами. И с несколькими своими людьми — немного, пять-шесть человек, но надежных. Встретим барона во всеоружии.

— Отто… — не знаю, что хочу сказать. Спасибо? Боюсь? Не оставляйте нас? Или что-то другое, что вертится на языке, но не решается вырваться?

Он шагает ко мне — два быстрых шага, сокращая расстояние до нуля. Берет мое лицо в ладони — руки теплые, мозолистые, пахнут кожей седла и металлом. Большие пальцы проводят по скулам, стирая слезы, которых я не заметила.

— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Я не дам вас в обиду. Никого из вас. Клянусь.

Наклоняется. Его дыхание на моих губах — теплое, пахнет мятным чаем, который мы пили после ужина. Сердце колотится так громко, что он должен слышать. Закрываю глаза…

— ГАВ!

Страж стоит за моей спиной, смотрит на дорогу и рычит. Низко, угрожающе, шерсть дыбом от загривка до хвоста.

Отто мгновенно отпускает меня, рука ложится на рукоять шпаги. Всматриваемся в темноту. Ничего не видно, но Страж продолжает рычать, делает несколько шагов к воротам, принюхивается.

— Кто-то наблюдает? — шепчу я.

— Или что-то. — Отто садится в седло одним движением. — Запирайте ворота. Засов на все замки. И что бы ни случилось ночью — не выходите. Даже если услышите крики. Даже если услышите мой голос. Не выходите. Страж защитит.

Пришпоривает коня и уезжает быстрым галопом — копыта цокают по камням, высекая искры. А я стою у ворот, чувствуя, как холод пробирается под платье, обвивается вокруг ног, как змея.

Кто-то следит. Барон послал шпионов? Или это что-то другое, что-то связанное с магией замка?

Запираю ворота — тяжелый дубовый брус падает на место с глухим стуком. Железные засовы скрипят протестующе, но поддаются. Страж обходит периметр двора, обнюхивает каждый угол, каждую тень. Потом возвращается ко мне, тычется огромной головой в ладонь.

— Что там было, а? Что ты почуял?

Он смотрит на меня зелеными глазами, в которых отражается лунный свет. Потом поворачивается и идет к дому. У дверей останавливается, оборачивается — мол, идешь или нет?

Ночью не сплю. Ворочаюсь на перине, которая кажется набитой камнями. Простыни сбиваются в комок, подушка становится плоской, как блин. Слушаю, как Страж ходит по замку — слышен стук когтей по каменному полу. Патрулирует. Охраняет.

Встаю, подхожу к окну. В саду белые розы светятся в лунном свете призрачным светом. Но теперь замечаю — некоторые начали краснеть. По краям лепестков появился розовый оттенок, который в темноте кажется почти черным.

Розы меняют цвет. Это знак? Предупреждение? Или просто природа берет свое?

Где-то вдалеке воет волк. Или собака. Или ветер воет в трубах. Не могу разобрать. Страж внизу отвечает — низкий, протяжный вой, от которого мурашки бегут по спине.

Завтра последний день подготовки. А послезавтра — барон придет за ответом. С дюжиной головорезов, с угрозами, с железной решимостью получить своё.

Господи, дай нам силы. Дай нам мудрости. Дай нам чуда.

Засыпаю под утро, когда первые петухи начинают кричать. И снится мне белая дама — стоит в саду среди роз, которые становятся красными от её прикосновения. Она поворачивается ко мне, и я вижу её лицо.

Это я. То есть Клара. Нет, не Клара — Маргарет. А может, все мы одна и та же душа, которая возвращается снова и снова, чтобы защитить этот дом, этих детей, эту любовь.

«Скоро всё решится,» — говорит она/я моим/не моим голосом. «Будь сильной. Будь мудрой. И помни — любовь сильнее страха.»

Просыпаюсь от грохота. Что-то тяжелое упало во дворе. Металлический звон, потом тишина.

Глава 12

День перед бурей

Просыпаюсь от звона.

Тонкий, противный, как когда вилкой по тарелке. Всё металлическое в комнате дрожит и поёт. Подсвечник на столе вибрирует, дверная ручка дребезжит, гвозди в стенах — господи, гвозди! — издают тонкий стон, будто их кто-то медленно вытягивает.

Что за чертовщина?

Выскакиваю из постели. Босые ноги — в ледяной камень. За ночь пол выстыл так, что пальцы мгновенно немеют, но некогда искать туфли. В коридоре сталкиваюсь с Мартой — нос к носу, чуть лбами не стукнулись. Она тоже бежит, волосы как воронье гнездо, в руках почему-то кочерга.

— Томас! — говорим одновременно.

Врываемся в комнату мальчиков. Дверь — в стену, с потолка штукатурка.

И я вижу.

Томас мечется на кровати. Простыни — мокрый ком. Лицо блестит, будто маслом смазали. Кулаки сжаты так, что костяшки белые. А вокруг него — хаос. Металл левитирует. Весь. Ножик для ногтей медленно вращается у изголовья. Пряжка от ремня кружится над столом, как сонная муха. Гвозди — десятки, сотни? — выползают из досок со скрежетом. Звук такой, что зубы сводит.

— Томас! — Хватаю за плечи, трясу. Рубашка под пальцами — хоть выжимай. — Проснись!

Глаза распахиваются. Дикие. Чужие. Зрачки на пол-лица.

И металл падает.