Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан

— Стоять! — орёт барон.

Но его люди уже разбегаются. Кто куда. В туман, в поле, прочь. Топот, крики, ругань.

Страж подходит ко мне. Смотрит снизу вверх. И глаза у него — не зелёные больше. Золотые. Как расплавленное золото. Как солнце.

И я понимаю.

Открываю рот — и говорю. Голос мой, но не только мой. Несколько голосов сразу. Древние, уставшие, мудрые. Женские голоса — десятки, может, сотни. Все, кто хранил это место до меня.

— Последнее предупреждение, барон. Уходите. Или замок вас не выпустит. Никогда.

Барон смотрит на нас. На светящихся детей. На красные розы. На золотоглазого пса. На меня — ту, что говорит чужими голосами. Лицо у него перекошено. Ярость и страх пополам.

— Это не конец! — визжит он. — Я вернусь! С армией! С инквизицией!

— Попробуйте.

Отто поднимает шпагу. Лезвие вспыхивает голубым. Ярким, холодным. Как подковы. Как кольцо на пальце.

Барон разворачивает коня. Резко — конь встаёт на дыбы. Пришпоривает так, что бока в кровь. Галопом уносится в туман.

Смотрим, как он исчезает. Как белая мгла глотает его — сначала коня, потом плащ, потом крик.

Тишина.

* * *

Потом всё гаснет. Разом, будто кто-то задул свечу.

Розы остаются красными, но больше не пульсируют. Вода замолкает на последней ноте — звенящей, высокой. Воздух перестаёт дрожать.

Марта падает. Просто ноги подкашиваются — и она падает. Подхватываю, еле успеваю. Мокрая от пота вся, дрожит, горячая как печка.

— Я не хотела, — шепчет она. — Оно само. Когда он на вас шпагой замахнулся — внутри что-то вспыхнуло. Я не могла остановить.

— Ты семью защищала. Молодец. Умница.

Томас тоже еле на ногах стоит. Отто подхватывает его под локоть.

— Я его направил, — говорит Томас и смотрит на свои руки. Обычные руки, уже не светятся. — Болт. Раньше я только чувствовал металл. Двигал случайно, во сне. А тут — захотел, и он послушался. Сразу. Как будто всю жизнь это делал.

— Ты спас Стража.

Страж подходит к Томасу. Лижет ему руку — длинным розовым языком. Глаза снова зелёные. Обычные собачьи глаза. Почти.

Отец Бенедикт откашливается. Все оборачиваются — забыли про него.

— Гонца пошлю к епископу. Сегодня же. Расскажу о чуде — розы в октябре, вода поющая, дети со светом святым. — Пауза. Хитрый прищур. — Епископ чудеса любит. Особенно те, что паломников привлекают. И деньги.

— Хитрый вы, — Отто усмехается.

— Богу служу. И детям. В таком порядке.

Деревенские топчутся. Неловко им. Не знают, куда глаза девать — то на розы смотрят, то на детей, то на землю, которая всё ещё тёплая.

— Мы это… пойдём, — Вилли мнёт шапку. — Работа ждёт.

— Спасибо. — Голос срывается. Чёрт. — Спасибо, что пришли.

— Соседям помогать положено, — дед Матиас смотрит на меня. Странно смотрит. Как на икону. — Тем более святому месту. Замок вас признал. Как госпожу Маргарет когда-то. Вы теперь хранительница. Настоящая.

Уходят. Медленно. Оглядываются. Переговариваются:

— Видал, как пацан болт остановил?.. — А девка-то, девка, землю нагрела!.. — А розы!.. — Чудо, говорю тебе, чудо…

Когда последний из них исчезает в тумане — ноги подкашиваются. Отто ловит меня. Прижимает к себе. Пахнет от него дымом, железом, потом. Родным пахнет.

— Всё кончилось?

— Пока да. Но барон вернётся.

— Не думаю. — Отец Бенедикт всё ещё здесь. Улыбается хитро. — Есть у меня информация о его долгах. Огромных. Ростовщику Крюку он должен. Если Крюк узнает, где должника искать…

* * *

Идём в дом.

Дети облепляют нас — со всех сторон, как тесто на руках. Тесса всё ещё сжимает сковородку, костяшки белые. Лили плачет в мой подол — тихо, беззвучно, только плечи трясутся.

— Мы победили?

— Да, милая. Победили.

— Насовсем?

Смотрю на них. На Томаса, который теперь может управлять металлом. На Марту с её огнём. На Тео с книгой, которой он собирался — что? Зачитать врагов до смерти? На Тессу со сковородкой. На малышей, которые светились.

Храбрые. Волшебные. Мои.

На Отто с его светящейся шпагой. На Стража, который точно не просто пёс. На замок, который проснулся, чтобы нас защитить.

— Не знаю, — говорю честно. — Но сегодня — да. Сегодня мы победили.

— А завтра?

— Завтра будет новый день. Разберёмся.

Иду на кухню.

Руки сами делают привычное. Печь растопить — щепка, береста, искра. Воду поставить — большой котёл, тот самый. Хлеб нарезать — вчерашний, чуть зачерствел, но с маслом сойдёт.

Привычные движения после непривычного утра.

Нож входит в хлеб с тихим хрустом. Пахнет дрожжами и домом.

Самый прекрасный запах на свете.

Марта заходит на кухню. Бледная ещё, но уже не дрожит. Молча берёт второй нож, начинает помогать.

Потом приходит Роза. Потом Томас. Потом остальные — по одному, по двое.

Готовим завтрак. Вместе. Молча. Как семья.

Потому что мы и есть семья. И это наш дом.

И мы его защитили.

Эпилог

Год спустя

Просыпаюсь от дыхания в лицо.

Горячее, пахнет молоком и мёдом — сладковато, по-детски. Не открывая глаз, знаю — это Анна. Новенькая наша. Пять лет, привезли неделю назад из сгоревшей деревни. Одна засыпать не может до сих пор.

— Тётя Клара, — шёпот еле слышный. — Можно яйцо?

Открываю один глаз. За окном темно, только серая полоска на востоке — рассвет обещает быть, но пока не торопится.

— Яйцо? Сейчас?

— Страж сказал, можно.

Страж сказал. Ага. Конечно сказал.

Сажусь, придерживая живот — восьмой месяц, тяжело стало. Ребёнок внутри потягивается, упирается чем-то под рёбра. Коленкой? Локтем? Отто рядом спит мёртвым сном — вчера до полуночи заказ выполнял. Двенадцать подков для королевской гвардии, все с особым плетением. Только он так умеет.

— Пойдём, — шепчу. — Только тихо.

Анна хватает меня за руку. Пальчики у неё холодные, костлявые. За неделю так и не отъелась. Марта говорит — время нужно. Всем им нужно время.

Спускаемся по лестнице. Ступени скрипят — третья, седьмая, предпоследняя. За год выучила их песню наизусть. Анна прижимается ко мне, когда проходим мимо окна — боится темноты за стеклом. Многие из новеньких боятся.

На кухне уже не пусто. Марта сидит у стола с горой вышивки, при единственной свече выводит узор — сложный, глаз не оторвать.

— Опять не спишь?

— Заказ срочный. Свадьба герцогской дочери, сто платков с гербом. — Трёт глаза. — Густав платит по золотому за штуку.

Сто золотых. Год назад мы бы в обморок упали от такой суммы. Сейчас — просто очень хороший заказ. Приют больше не бедствует. Подковы Отто, вышивки девочек, наши «благословенные» овощи — почти богатые стали. Почти.

Разбиваю яйцо