Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан

class="p1">Всё разом. Звон, грохот, стук. Гвозди дождём на пол — дробный перестук, как горох из банки. Ножик втыкается в половицу рядом с моей босой ногой. Сантиметр левее — и без пальца.

— Я… что я… — Голос сиплый, чужой.

— Кошмар?

Кивает — убираю мокрую прядь с его лба. Волосы слиплись, пахнут кислым. Страхом пахнут. Я этот запах знаю — на кухне так пахнет, когда стажёр первый раз обжигается и понимает, что ожог серьёзный.

— Барон пришёл. — Томас всё ещё дрожит. Зубы стучат. — С солдатами. Много. В чёрных плащах. И они забирали. Всех. По одному. Грета кричала, звала меня. А я не мог… руки как ватные… металл не слушался…

— Это сон. — Притягиваю его к себе. Пятнадцать лет, почти с меня ростом, а сейчас — как маленький. Потерянный. — Мы здесь. Все здесь.

Тео на соседней кровати. Сидит, колени к груди, смотрит на брата.

— У меня тоже, — тихо. — Про огонь. Библиотека горела. Книги кричали.

Книги. Кричали.

Господи.

* * *

На кухне собираемся медленно. Будто по воде идём — каждый шаг с усилием. Растапливаю печь на автомате. Щепка. Береста. Искра. Первый огонёк — робкий, сонный. Даже огонь сегодня не хочет просыпаться.

Вода для каши. Нож в хлеб — вчерашний, чуть зачерствел, режется с хрустом. Привычные движения. За них можно спрятаться, как за ширму.

Дети приходят. По одному, по двое. Тихие. Тесса не прыгает — сидит, уставилась в пустую миску, будто там ответы на все вопросы. Лили прижалась к Марте так, что не разлепить. Малыши сцепились пальцами — костяшки белые.

— У всех плохие сны?

Кивают. Восемь голов. Молча.

Едим. Каша стынет, покрывается плёнкой — противной, морщинистой. Хлеб крошится — никто не замечает. Страж у порога лежит тихо. Даже он сегодня не такой.

БАМ-БАМ-БАМ!

Все подскакивают. Кружка из пальцев Тео — на стол, молоко лужей, на пол капает.

— Открою. — Томас встаёт. Тяжело, будто мешок на плечах.

Отец Бенедикт. Слезает с осла, кряхтит, за поясницу держится. С ним трое стариков из деревни — лица знакомые, морщины как трещины в сухой земле. В руках корзины, свёртки. Пахнет от них хлебом и сеном. И ещё чем-то. Тревогой?

— Госпожа Клара. — Кланяется. Руки дрожат — вижу. — Документы принёс. И новости.

Сажаю за стол. Марта — молоко, Роза — хлеб. Руки заняты — легче.

— Плохие?

— Всякие. — Отпивает, в бороде белые капли. — Плохие: нужна подпись епископа. Он в столице. Два дня туда, два обратно.

Четыре дня. Которых нет.

— Хорошие — деревня за вас.

Вилли-мельник кивает. Борода белая от муки, когда говорит — пыль летит:

— Помним добро. Госпожа Маргарет деревню от мора спасла — бабка рассказывала. Вы как она. Розы в октябре, вода светится. Замок признал — и мы признаём.

Корзины на стол. Хлеб — тёплый ещё, корка хрустит, пар идёт. Яйца в соломе — крупные, коричневые, как шоколадные конфеты. Мёд — густой, тягучий, янтарный. Огурцы в мутном рассоле. И курица. Чёрная. Живая. Квохчет возмущённо, глаза жёлтые, злые.

— Для защиты, — объясняет беззубый старик. — Чёрная курица беду отводит. Прабабка говорила.

Тесса тянет руку — погладить.

Курица клюёт. Быстро, зло. Точно в палец.

— Ай! Вредина!

— Защитная, — старик почти улыбается. — На чужих злая, к своим добрая. Прикормите — ваша будет. Насмерть.

Пьём чай с мёдом. Сладость растекается по языку, чуть-чуть отпускает. Старики рассказывают. Голоса глухие, слова падают тяжело:

— Головорезов нанял. Дюжину. Вчера через деревню ехали.

— Морды — детей прятали. — Вилли качает головой, мука сыплется. — У одного глаз вытек, шрам через всю рожу. У другого уха нет. Нелюди.

— Но и мы не лыком. — Третий стучит кулаком по столу. — Придём. С вилами, с косами. Соседей не бросаем.

Уходят.

Сидим молча.

Дюжина. Вооружённых. Завтра.

Встаю. Скамья скрипит по полу — режет уши.

— В огород. Овощи собрать.

Отговорка. Все понимают. Никто не держит.

* * *

В огороде тихо. Ветер в сухой ботве — шшш-шшш. Будто шепчет кто-то.

На колени у грядки. Морковь из земли — одну, другую. Земля холодная, мокрая, под ногтями сразу грязь. Пахнет осенью. Прелыми листьями. Настоящим.

Не как кошмары. Не как угрозы.

Страж приходит. Молча. Ложится рядом, голова на лапы. Бок тёплый, дышит ровно.

Глажу между ушами. Шерсть жёсткая, как проволока.

— Что делать, а? Как их защитить?

Смотрит. Зелёные глаза. Понимает? Или просто небо отражается?

Тычется носом в ладонь. Мокрый. Холодный. Живой.

* * *

К полудню возвращаюсь. Корзина полная — морковь, кабачки последние, укроп каким-то чудом выжил. Руки по локоть в земле, колени мокрые.

На кухне — Отто.

За столом, перед ним бумаги ворохом, книги потрёпанные. Волосы — будто два часа пятернёй ерошил. Щетина. Тени под глазами.

— Привет. — Поднимает взгляд. — Всё думаю о том законе.

Корзину у двери. Сажусь напротив. Стол между нами — старый, дубовый, весь в царапинах. Но чувствую его. Тепло. Запах дыма от вчерашней кузницы.

— Про защитника приюта?

— Да. — Бумаги в сторону, трёт переносицу. — Слушай. Если смотрительница замужем — муж получает все права защиты. Все. Включая силу против любого, кто угрожает.

Пауза.

Часы тикают. Угли потрескивают. Наверху Тесса что-то роняет.

— Клара. — Тянется через стол. Накрывает мою руку. Ладонь горячая, шершавая. — Это единственный способ. Завтра барон с головорезами. Как граф и муж — смогу противостоять законно. Выходи за меня.

Вот так. Без прелюдий. Без кольца в коробочке. «Выходи за меня» — как «передай соль».

— Отто…

— Знаю. — Сжимает руку. — Неромантично. Практично. Но… — голос срывается, откашливается. — Давно хочу. С того дня, когда увидел тебя в сером платье. Босую. С мукой на носу. Ты командовала детьми, как генерал, и гладила Лили по голове одновременно. Подумал тогда — вот она. Просто сказать не хватало… чего-то.

Смотрю на наши руки. Его — большая, загорелая, мозоли, шрамы от искр. Моя — бледная, земля под ногтями.

— Мне подумать надо.

— Конечно. — Убирает руку. Сразу холодно. — В кузнице буду. С Томасом ворота укрепляем.

Встаёт. Уходит. Половицы скрипят.

Сижу. Смотрю на пустое место. На пятно от его локтя на столе.

* * *

В сад. Ноги сами несут.

Розы. Белые. Цветут, хотя октябрь. Хотя не должны. Трогаю лепестки — холодные, влажные. Пахнут летом.

— Это безумие, — говорю им вслух. Голос странный в тишине. — Замуж за человека, которого две недели знаю. В чужом теле. В чужом мире. Я даже год здешний не знаю. Страну. Религию.

Молчат. Качаются на ветру.

— Но люблю его. Кажется. — Смеюсь. Истерично немного. — Откуда мне знать, что такое любовь? В прошлой жизни — Дима из