Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

руки. На них – сложные, светящиеся рунами перчатки. Она стоит в центре круга из мерцающих символов. Вокруг нее – вихрь энергии, такой плотный, что воздух кажется твердым. Она произносит слова на древнем гортанном языке, и каждое слово – это ключ, поворачивающийся в замке реальности. Впереди формируется портал – сложнейшая, многомерная конструкция из света и теней. И она знает, для чего это делает. Она стирает. Она выжигает из себя что-то. Что-то настолько болезненное, что проще вырезать часть души, чем жить с этим.

Руны на перчатках разгораются ослепительным светом, направленным на ее собственную голову. Накатывает онемение, память уходит. Имена, лица, события – все тает, превращаясь в бесцветный туман. Затем она делает шаг в портал. И последнее, что замечает, – отражение в гладкой поверхности одного из магических кристаллов. Свое собственное лицо. И на этом лице – слезы и выражение невыносимой решимости…

…Воспоминание отхлынуло.

Нова очнулась. Она тяжело дышала, лоб был покрыт испариной, но дрожь прекратилась.

– Я… вспомнила, – выдохнула Нова.

Она посмотрела на Сайласа, и ее взгляд был взглядом человека, который только что заглянул в бездну.

– Я… сама сделала это с собой. Стерла память. И переместилась сюда.

Она вспомнила ритуал: все слова, все жесты возникли в голове, четкие и ясные. И она вспомнила, откуда перемещалась. Координаты места, которое она покинула, отпечатались в сознании, как тавро.

Но одного она так и не поняла. Самого главного.

– Я не знаю, почему, – прошептала Нова. – Воспоминание о причине… оно запечатано. Стерто настолько тщательно, что я не могу его восстановить. Я будто бы. Что-то… что-то ужасное, связанное с родителями… но что именно – пустота.

Голова у нее закружилась. Знать все, кроме самого важного. Понять, как вернуться, но мучиться в догадках, зачем ушла.

Задача стала ясна, но это не принесло облегчения. Нова поняла, что необходимо переместиться туда, откуда она с таким отчаянием бежала.

Сайлас слушал ее, и то самое холодное предчувствие, которое он гнал от себя несколько недель, сжало его сердце. Она вспомнила. Она может уйти. Все его страхи вот-вот могли стать реальностью.

– Ты… уйдешь? – спросил он глухо, без всякой надежды. Он уже приготовился к самому худшему.

Взгляд Новы, только что растерянный, вдруг потеплел. Она подошла к Сайласу и впервые обняла. Крепко, с какой-то свирепой нежностью, как обнимают самого родного человека на свете.

– Нет, – сказала она твердо и прижалась щекой к его грубой рубахе. – Ты что, отец…

Это слово – «отец» – прозвучало в оглушительной тишине «Полярного Нигде» как клятва. Сайлас замер, боясь пошевелиться, боясь, что это сон.

Нова отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты пойдешь со мной, – это был не вопрос, а утверждение. – Поможешь мне, поддержишь. Мы сходим, узнаем правду и вернемся. Сюда. Домой. Я не предам наше общее дело. Никогда.

Сайлас смотрел на нее, и по его щеке катилась скупая слеза. Он не стал ее вытирать. Это была слеза счастья. Он обрел дочь. По-настоящему.

И в этот самый момент тишину нарушил настойчивый звон. Они оба обернулись. Поисковичок заливисто пел. Стрелка подрагивала, словно от радости.

Сайлас посмотрел на календарь, висевший на стене. Потом на поисковичок. И быстро прикинул в уме время, которое ледокол идет от ближайшего порта, время на сборы, время на путь по снегу.

– Это они, – выдохнул он, и его лицо озарилось предвкушающей улыбкой. – Точно по времени. Это они. Моя дочь. И ее жених.

Он вдруг засуетился, как никогда в жизни. Начал поправлять фартук, приглаживать усы, оглядывать зал, ища несуществующие пылинки. Он был похож на взволнованного мальчишку, который ждет самого важного в своей жизни свидания.

Нова смотрела на него с теплотой и пониманием. Ее собственная драма, ее страшное прошлое на мгновение отошли на второй план. Сейчас было время для радости, которую Нова решила разделить с отцом.

Две самые важные женщины в жизни Сайласа вот-вот должны были встретиться под одной крышей. Внезапно он замер, словно наткнулся на невидимую стену. Осознание момента накрыло его с головой.

Она идет. Его дочь. Его маленькая девочка, которую он не видел так много лет. Она возвращается.

Сайлас медленно, словно оглушенный, подошел к любимому креслу у очага. Тому самому, в котором провел множество одиноких вечеров, думая о ней. Осторожно сел.

Его огромные натруженные руки легли на подлокотники. Спина выпрямилась. Взгляд устремился на дверь. На ту самую дверь, в которую дочь когда-то вышла, и в которую вот-вот должна была войти.

Сайлас затаил дыхание.

Казалось, все в «Полярном Нигде» замерло вместе с ним. Перестало потрескивать пламя в очаге. Перестал завывать ветер за окном. Весь мир сжался до этого маленького натопленного зала.

Он не думал ни о чем. Не строил планов, не представлял, как она выглядит, что скажет. Он просто ждал. Это чувство невозможно было извлечь, обратить эссенцией и сварить. Его можно было только прожить.

Нова не решалась нарушить священную тишину. Она видела, как напряжена спина Сайласа, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники. Она видела всю надежду, всю любовь и весь страх этого большого, сильного человека, сосредоточенные в одном мгновении.

И они ждали. Отец – возвращения прошлого. Дочь – встречи с будущим. А за дверью, все ближе и ближе, раздавался хруст снега под ногами тех, кто должен был решить их судьбы.

Глава 12. Чужие у очага

Стук в дверь прозвучал не так, как ожидал Сайлас. Он был нерешительным, почти робким, словно гости сомневались, стоит ли тревожить тишину этого места. Сайлас не пошевелился, его взгляд был прикован к двери. Нова, чувствуя его напряжение, тоже замерла, ее рука застыла на странице книги.

Дверь медленно отворилась, и на пороге, очерченная темнотой полярной ночи, появилась она.

Лира.

Она изменилась. Сайлас помнил ее угловатым, растрепанным подростком с упрямым блеском в глазах. Теперь перед ним стояла молодая женщина. На ней были дорогие дорожные меха и высокие сапоги из мягкой кожи, которые никогда не знали настоящего мороза. Ее волосы были собраны в тугой узел на затылке, а лицо ухожено. Весь ее облик носил печать большого мира – печать уверенности и легкой усталости. Рядом с ней стоял мужчина. Он был высоким, светловолосым, с гладко выбритым волевым подбородком и спокойными, чуть насмешливыми серыми глазами. Он был одет так же добротно и практично. Уверенность, с которой он провел Лиру в зал, говорила о том, что он привык руководить и добиваться