Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

– Папа? – голос Лиры был тише, чем Сайлас помнил. Он медленно, с усилием, поднялся с кресла. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сотрясало весь дом. Он сделал шаг навстречу, потом второй, и вот они стояли друг напротив друга. Он хотел обнять ее, прижать к своей широкой груди, как делал, когда она была маленькой. Но что-то его остановило. Невидимая стена, которую она принесла с собой из того, другого мира.

– Лира, – выдохнул он хрипло. – Ты… приехала.

– Я приехала, – подтвердила она, и в ее глазах он не увидел той радости возвращения, на которую надеялся. Лишь тень неловкости. Она сделала шаг в сторону, представляя своего спутника. – Папа, познакомься. Это Арт. Мой жених.

Арт протянул Сайласу руку – жест уверенный, деловой. Сайлас мгновение смотрел на его ухоженную сильную ладонь, а затем медленно пожал своей, огромной и мозолистой. Рукопожатие было коротким, лишенным радушия.

– Очень приятно познакомиться с вами, мастер Сайлас, – учтиво сказал Арт. – Лира много о вас рассказывала.

Взгляд Лиры скользнул по залу и остановился на Нове, которая все это время молча опиралась на стойку. В глазах Лиры промелькнуло удивление.

– А это?.. – спросила она, кивнув в сторону Новы.

Сайлас обернулся. Его мечта о том, как он представит дочерей друг другу, рассыпалась в прах. Интуиция нашептывала, что сейчас это неуместно. Опасно.

– Это Нова, – сказал он просто. – Она мне помогает.

Больше он ничего не добавил. И эта недосказанность повисла в воздухе, тяжелая, как предгрозовая туча. Нова молча кивнула гостям, ее лицо было непроницаемым.

– Что ж, проходите, садитесь к огню, – спохватился Сайлас, пытаясь стряхнуть оцепенение. – Дорога, должно быть, была долгой. Я сейчас приготовлю чаю.

Они сели. Лира и Арт – в кресла напротив очага, Сайлас – на скамью поодаль. И наступившая тишина была оглушительной.

– Папа, мы ненадолго, – наконец нарушила молчание Лира. Она смотрела не на Сайласа, а на горящие поленья, словно ей было трудно выдержать его взгляд. – Мы скоро снова уходим. На ледоколе. Я приехала, чтобы… попрощаться. И чтобы ты знал, что у меня все хорошо.

Каждое ее слово было для Сайласа ударом молота по сердцу. Попрощаться. Не вернуться. Не осесть. Просто заехать по пути, как в придорожную гостиницу. Огромный светлый мир, который он выстроил в мечтах за последние дни, рухнул, оставив лишь горький пепел разочарования.

– Чаю? – вдруг раздался тихий голос Новы.

Все обернулись к ней, спокойной и сосредоточенной. И в этот момент над стойкой плавно, без единого звука, поднялась в воздух чашка. Она пролетела через весь зал, слегка покачиваясь, словно невидимый слуга удерживал ее на подносе, и замерла прямо перед Лирой, источая ароматный пар.

Лира вскрикнула и отшатнулась. Ее лицо побледнело. Она смотрела на парящую в воздухе чашку с ужасом и изумлением. Она выросла в этом доме, знала об отцовской магии, но никогда не видела ничего подобного. Сайлас работал с чувствами, с эссенциями, но это… это была магия иного порядка. Силовая, редкая. Нова, не меняя выражения лица, легким движением мысли опустила чашку на столик рядом с Лирой.

Тишину нарушил спокойный, чуть насмешливый голос Арта. Он смотрел не на чашку, а на Сайласа, и его взгляд был цепким, как у торговца, прикидывающего стоимость диковинного товара.

– Интересное у вас тут дело, мастер Сайлас! – Арт откинулся на спинку кресла. – Уникальное, можно сказать. Не представляю, насколько это рентабельно в наше время, в такой глуши. Но как… аттракцион для туристов, ищущих острых ощущений, – пожалуй, бесценно. Надо только продумать логистику и маркетинг.

Его фразы, деловые, емкие, полные экономических понятий, звучали в этом храме чужих душ кощунственно. Они окончательно провели черту. Не просто между поколениями. Между мирами. Между теми, кто служит, и теми, кто оценивает.

И Сайлас, глядя то на испуганную повзрослевшую дочь, то на Нову, которая тихо и уверенно заняла свое место в этом доме, понял. Одна история закончилась. И прямо сейчас начиналась другая.

Лира не сводила глаз с чашки, словно перед ней замерло какое-то опасное животное, которое могло в любой момент снова взмыть в воздух. На ее щеках проступил неровный румянец. Пересилив страх, она медленно повернулась к Нове. Теперь в глазах Лиры, помимо изумления, читалось раздражение.

– И… давно ты ему помогаешь? – спросила она с нажимом. В ее голосе чувствовалась угроза: это был тон человека, который обнаружил в своем старом доме незваного жильца.

Нова, не чувствуя подвоха, ответила без утайки.

– С тех пор как отец меня нашел.

Слово «отец» упало в тишину зала, как искра в бочку с порохом.

Лира замерла. Ее губы приоткрылись, но она не произнесла ни звука. Затем ее лицо исказилось. Это была не злость, нечто более сложное. Сначала Лира горько усмехнулась. Потом рассмеялась. Коротко, сухо, без капли веселья.

– Отец? – она переспросила, и слово было сродни яду. Она медленно повернула голову и посмотрела на Сайласа, который все еще сидел в тени, но теперь эта тень не скрывала, а подчеркивала его окаменевшую фигуру. – Ты серьезно? Ты и вправду это сделал. Нашел мне замену.

Лира снова рассмеялась, но на этот раз в ее смехе слышались почти истерические нотки. Она откинулась в кресле, провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него изумление.

– Хорошо, – наконец выдохнула она. – Слава всем северным духам, ты наконец-то это сделал. А я уж думала, не дождусь.

Она снова села прямо, и теперь ее взгляд, устремленный на Сайласа, был острым, как осколок льда.

– Меня тошнило, папа. Ты знаешь? Физически тошнило от твоей правильности. От этого твоего тихого, всепонимающего взгляда. От мудрых притч вместо искреннего проявления гнева. Ты всегда был идеальным. Как тот самый папа из дурацких книжек, которые ты мне подсовывал. Тот, который всегда знает, как лучше. Тот, у которого всегда есть правильное слово и целебная похлебка на любой случай жизни.

Ее голос дрогнул, но Лира не сбавила напора. Она словно обрушила плотину, которую строила годами.

– Меня тошнит от стерильности, которой было наполнено мое детство! Здесь нельзя было по-настоящему злиться, потому что гнев – это «неправильная специя». Здесь нельзя было плакать от обиды, потому что слезы – это «ингредиент для чужого супа». Каждое мое чувство, каждое мое переживание ты тут же раскладывал на составляющие, как очередной рецепт! Ты не жил со мной, ты меня… готовил. Создавал сбалансированное блюдо под названием «дочь Хранителя».

Она вскочила с кресла, ее руки сжались в кулаки.

– Ты не подготовил меня к миру, папа! Ты вырастил меня в своей лаборатории, где самое страшное, что могло случиться, – это подгоревший пирог!