Мельница 4 - Михаил Васильевич Шелест

class="p1">Тайга в июне цвела и пахла. Как я любил этот аромат! Я упивался им. Ефрем встретил меня в домике, который разрешили собрать авиаторы прямо на берегу Улунги. Ефрем зимой побывал тут и договорился с местными мужиками за нормальную денюжку построить нормальную избушку-пятистенку. Для чего? А чтобы было. Чтобы не по чужим углам «кантоваться» если что, в своём. На лодке слишком долго идти. Топлива много брать надо. На самолёте проще, а по деньгам, так вообще. Рейсовые самолёты местных авиалиний летают. Тридцать рублей туда и обратно. Нормально? А то! Не каждый день летают, а посезонно. Охотников возят, жителей в город. Нормально! Никто не забыт и ни что не забыто!

Ефрем встретил меня еловым чаем, а я угостил его чешским баночным пивом. Херня, конечно, для меня, но пиво для Ефрема — праздник души. Тем более, что рыба к пиву была. Удэгейцы не заморачиваются удочками. Сеть поставили-вытащили, засолили-закоптили. И всё. Никакой романтики. Они и шкерят рыбу не с живота, а со спины. Резанул по позвоночнику, развернул, требуху, не попорченную ножом, выбросил. Это если с костями делать.

А можно и без костей. Если рыба крупная. Тогда рядом с жабрами надрезы сделал, вдоль рёбер со спинки филе отделил, а потроха вместе с костями выкинул. Шикарная закуска получается. А можно…

Эх! Я даже лёг спать на улице прямо в лодке на надувном матрасе. Правда Ефрем предупредил, что видел следы тигра, но… Видишь ты следы, или нет, а тигр всегда есть. И я видел её. Тигрицу моего Шерхана с двумя молодыми детёнышам-первогодками. Это его ареал. Тут всего-то напрямки до моего «волчьего логова» километров двадцать было. За сутки я бы, скорее всего, дошёл бы. Ручьи-речушки, речки и болотина — главное препятствие на таком пути. А уж тигру такое расстояние на пару часов бега.

— Не удивлюсь, если б и он где-нибудь здесь был, — подумал я, засыпая.

Уснул, но периферийное зрение оставил. И амулеты, сделанные из гостиничных оберегов, вокруг себя разложил. Оказалось, что предметы не теряют защитные свойства, если их разделить. Сначала я попробовал разделить коврики и салфетки с покрывалами пополам. Потом ещё пополам, потом ещё. Пока у меня не оказалось несколько защитных комплектов. Которые я разнёс по нескольким периметрам вокруг своего жилища. Ну, и с собой носил. Вот и здесь разложил. Мало ли, что случилось с моим периферийным зрением? Я ж им и не пользовался год, считай.

Добрались мы до деревни староверов в полудню. Особо не торопились. Протоку Ефрем пропилил заранее. Здесь уже три дня обитал. Чем ещё заниматься? Поохотился немного, рыбы наловил-насолил-накоптил. Как раз к моему прибытию харюза поспели. Ловко Ефрем это всё делал. Словно походя.

Община встретила нас спокойно, достойно: все улыбались, здоровались, но с расспросами не приставали. Словно я только вчера из деревни ушёл. Ефрем здесь и осенью и зимой был. Как узнал, что отец Фёдор в Москву перебрался и храм получил, так и пришёл. Рассказал всё, как есть и понимание получил. А по весне привёз товар: соль, рис, муку, чай, нитки, а соболей всех собрал, да отвёз в Яр. Сейчас тоже «втарился под жвак». Оказывается, брат его Клим ждал нас в том ручье, где лодки мной убиенных «плохих людей» стояли. Клим уже сходил в деревню и деревенские «подарки» перенесли. И мы дошли до деревни «налегке». Своя ноша, как говорится, не тянет.

Староста деревни встретили меня плохими вестями.

— Грозятся, что заставят служить.

— Кто грозится? — спросил.

— Прилетали на вертолёте ещё по осени. Когда хотели переписать… Но мы тогда не поддались. Покричал, потопал ногами и улетел на вертолёте.

— Ничего они вам не сделают, — усмехнулся я. — У вас и документов нет. Даже повестку прибыть в военкомат выписать не кому. Сидите ровно.

— Да, нам-то, старикам, что? Детишек обязывают регистрировать и документы на них выписывать. Не-то, отберём, говорят.

— Кто говорит? — удивился я.

— Да, прилетали по зиме…

Староста вздохнул.

Я почесал затылок.

— Прячьте детей в тайге, что ещё сказать.

— Вот и мы так решили. Уходить будем отсель. Понемногу. Сначала молодые уйдут на новое место. Потом, мы. Зимой вверх по Бикину уйдём. Бикин большой.

— Хм. Жаль, — подумал я. — Обламывается моя история превращения в старовера. Хотя-я-я… Они не все уйдут. Старики останутся. Те, кому служить уже поздно. Тут и я могу пристроиться. Лицо только сделать постарее.

Как делать лицо «постарее» я не представлял. Как разгладить лицо, — да, а как собрать морщины, — нет.

— Бороду отращивать надо, — подумал я.

Борода у меня расти уже начала, но, кхм, не очень как-то.

— Да-а-а… Тут у меня проблемы серьёзнее, чем я думал. Молодым парнем остаться при стариках? Пусть попробуют силком забрать. Так ведь, хм, молодым сделаться проще. Разгладил лицо и всё. Усов-бороды нет. Хм. Это — вариант, да.

— А что, дедушка, приняли бы вы меня в свою общину? — спросил я.

Ефрем даже бровью не повёл.

— Отчего ж не принять? — сказал староста. — Ты наш и по духу, и по вере. Раз приняли от тебя силу твою, то, породнились значит. С нами в тайгу уйдёшь, что ли?

— Ушёл бы, дедушка.

— Ну, так, и ладно. Это же всем нам гоже. Токма, мы-то старики, всё одно останемся. Хоть и дал ты нам здравие, а угасает тело-то. Силы не те. Не молодые. Не выдюжим долгий переход. Здесь мы останемся.

— Так и я здесь бы остался. С вами. Только я личину сменю.

— Хе! — от неожиданности «хекнул» старик. — Личину? Это как нашему Николке ты слепил? Так и себе?

Я кивнул. Дед покрутил головой.

— На Божеское покушаешься. Господь Бог тебе лик сей дал, а ты его увечить надумал? У Николки — то понятно… Раны ты ему заживлял, а у себя…

Он снова покрутил головой.

— Скоро меня схватить могут и закрыть от всех, вот и хочу я схорониться. Не блажи ради лик свой изменить хочу, а чтоб уберечься от людей злобных. И родных уберечь. Их могут захватить, а меня так заставить подчиняться. Понимаешь?

— Хм! Что ж тут непонятного. Нам тоже так волю пытались сломать. Много тогда заложников взяли. Где они сейчас? Сгинули в узилищах, небось. Ладно. Твоё се дело. Тебе перед Всевышним ответ держать. Я не указ тебе. Делай, как знаешь. Сейчас