Резонанс 1-11 - Павел Николаевич Корнев

Васильевна, я не оцениваю вашу работу и прошу вас о том же. Но если так интересно, этот «подпольный тотализатор» дал возможность оценить моральную устойчивость курсантов и в ряде случаев повлиял на распределение выпускников.

Это заявление заставило задуматься, не был ли Митя Жёлудь завербован капитаном Городцом или его коллегами, но обдумать эту мысль помешал следующий вопрос Ларисы Васильевны, тоже адресованный не мне.

Дамочка слегка покраснела и всё же сочла нужным уточнить:

— Вы подтверждаете факт выигрыша?

Специальный агент поднялся из-за стола и распахнул забитый папками шкаф, выудил одну из них, раскрыл, отыскал нужный документ и повёл пальцем по списку.

— Курсант Линь… Курсант Линь… Ставка пять рублей, ставил на себя, получил на руки пятьдесят рублей.

— И ещё пять рублей ставил через Матвея Пахоту, — подсказал я.

— Да, — подтвердил специальный агент после секундной заминки. — Есть такая отметка. Итого сто рублей. Большие деньги для курсанта.

— И коэффициент показательный, — отметил Илларион Валерианович, потом спросил: — Почему же на других ставок не делал?

— Не азартен, — ответил я, — а на себя не поставить не мог. Так получилось.

— Ну да, ну да…

— Ближе к делу, господин Спас! — потребовала Лариса Васильевна, которая, как показалось, испытывала в отношении старшего советника непонятное предубеждение. — Согласно показаниям ряда свидетелей конфликт был спровоцирован неким высказыванием Валентины Паль. Что именно она сказала господину Стребинскому?

— Какому ещё Стребинскому? — не понял я и тут же сообразил. — А, припадочному! Ничего она ему не говорила. У меня что-то о мальках осетров спросила. А он её обозвал и сразу же выбросом тепловой энергии ударил.

Дальше старший дознаватель крутила меня так и эдак, но ничего инкриминировать не стала, лишь справилась под конец допроса о том, подтверждается ли показаниями метрдотеля и официантов моё заявление о предыдущих посещениях ресторана, получила утвердительный ответ и стала собираться.

— Коза драная! — заявил Илларион Валерианович, как только за ней закрылась дверь или даже чуть раньше. — Не иначе из-под шефа посреди ночи выдернули!

— Давай не будем об этом, — предложил специальный агент, вернул папку в шкаф, а откуда-то со второго ряда вытянул бутылку коньяка. — Ты, ефрейтор, подожди пока в коридоре. Нам тут всё хорошенько обмозговать надо — вдруг ещё какие вопросы возникнут.

Не возникли. Так я об этом Альберту Павловичу и сказал.

— Ну хоть так, — пробормотал тот. — Насколько понимаю, твоя история особых подозрений не вызвала. Как минимум её сочли достаточно убедительной, чтобы озвучить в суде. Тоже ничего хорошего, но, по крайней мере, не полная катастрофа.

— Катастрофа? — опешил я. — Да вы ведь это всё сами и срежиссировали! Только не говорите, будто нашей задачей было не этого припадочного Стребинского под монастырь подвести! Мы сделали — так что не так?

— Всё не так, Петя! — объявил Альберт Павлович. — От и до! Не в моих принципах распространяться о внутренней кухне, но тут случай особый — тебе нужно знать, в какую историю мы вляпались и почему. Иначе не проникнешься серьёзностью момента, а там и до беды недалеко.

Я невольно сглотнул, а куратор последний раз затянулся и кинул только-только раскуренную папиросу на пол, где и без того уже хватало окурков.

— Феликс Стребинский — единственный сын князя Стребинского. Его папенька пользуется непререкаемым авторитетом в эмигрантских кругах Лютиерии и при всяком удобном случае вставляет нашим дипломатам палки в колёса. Во многом именно его стараниями внешнеполитическому ведомству не удалось наладить конструктивный диалог с прогрессивными политическими силами западной Латоны.

— И что его сын делает в Новинске? — спросил я, хоть и следовало проявить терпение.

Альберт Павлович недобро улыбнулся.

— Феликс прошёл инициацию в Айле, но проявил себя хуже некуда. Поэтому его пропихнули в программу репатриации соотечественников.

Я досадливо поморщился.

— И этот псих настроился на Эпицентр?

— Настроился, — подтвердил куратор. — Мы не смогли ничего сделать, поскольку за Феликса ходатайствовал великий князь Михаил. К тому же предполагалось, что папенька поумерит пыл, а когда этого не случилось, было решено прижать его наследника к ногтю, выставив того неуравновешенным и в силу этого абсолютно неблагонадёжным. Никто не собирался отправлять его в кутузку, нужно было лишь запретить доступ к Эпицентру для дальнейших подстроек, лишить сверхспособностей. И самое главное — сделать всё так, чтобы не возникло ни малейшего подозрения на провокацию.

— Так и не возникло! — заявил я со всей уверенностью. — Всё чисто прошло! В чём проблема? Или… Это всё из-за обер-полицмейстера, так?

— К этому мы ещё вернёмся! — отмахнулся Альберт Павлович. — Общеизвестных слабостей у Стребинского-младшего две: неумение пить и комплекс относительно размеров мужского достоинства. Поставить на медосмотр Валентину не составило никакого труда, а там у Феликса едва припадок не случился, когда его детородный орган поименовали «малышом».

Я понимающе кивнул, припомнив, как меня самого до крайности раздосадовал вердикт медсестры «без особенностей».

— Было там ещё кое-какое ментальное воздействие, но с тех пор минуло уже два месяца, все те крючочки давно в подсознании укоренились, никакой эмпат-психолог в ходе психиатрической экспертизы ничего не найдёт, — просветил меня куратор. — Только я и подумать не мог, что Феликс слетит с катушек! Рассчитывал самое большее на прилюдное нарушение общественного порядка и оскорбление действием. Ты бы в стороне не остался, а где драка, там задержание и протокол. Но ситуация вышла из-под контроля…

— Уж вышла, так вышла! — поддакнул я. — А меня нельзя было в курс дела ввести?

— Из тебя лицедей, как из полена деревянный мальчик. Ещё строгать и строгать. Нужна была естественность, а никак не потуги на оную!

Заявление это нисколько не обидело, только плечами и пожал.

— Нас вчера чуть не прикончили так-то.

— Издержки профессии, — спокойно заметил Альберт Павлович. — Главный прокол совсем в другом. Досье на Феликса Стребинского собирали в ноябре — начале декабря, тогда его крёстного отца в расчёт попросту не приняли. Проклятье! Да никому и в голову не пришло так глубоко копнуть! И когда на излёте года случилось назначение нового обер-полицмейстера, эту связь тоже, разумеется, не отследили. Не в моих принципах перекладывать ответственность на других, но всему виной именно этот прокол!

— Крёстный отец и крёстный отец, — пожал я плечами. — Что это меняет?

— Всё, — коротко ответил куратор. — Это меняет решительно всё. Институту и корпусу до зарезу нужны хорошие отношения с полицейским управлением Новинска, а теперь не удивлюсь, если до перестрелок дело дойдёт. Мы в тупике. Сдать назад и просто закрыть дело против Стребинского нельзя — не ровен час, обер-полицмейстер возомнит о себе невесть что и начнёт действовать с позиции силы. А доведём задуманное до конца и наживём злейшего врага.

— А если договориться