Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

Она лежит в женской, у двери, с самого края. Спит. Тактикой послеоперационного ведения хирургически непоправимых случаев доктор Гагал владеет не хуже Илана. Если после операции Мышь и хихикала, то сейчас ее усыпили надежно и крепко. Гагал не знает, что у Илана получилось сделать чудо, он написал в назначениях всего и много. Илан забрал прикроватный листок на пост – переписать оглушающие лекарства на меньшую волшебность, убавить дозы, убрать капельницы. Приготовленные для Мыши флаконы с тумбочки снял и унес с собой. Куб ей не нужен, он сделал все, что требовалось, дальше обойдемся. Лишние назначения без показаний – путь к осложнениям. Больной должен выздоравливать сам. И, кстати, где куб?..

Развернулся и пошел его искать. В палате рыжих тихо и темно. Приоткрыл дверь – куба нет, обе кровати заняты, под одеялами спят. Но на месте Обморока не Обморок. А, значит, "выгнали" – отговорка. Может быть, и выгнали, но не очень-то хотелось возвращаться. В уборную Илан заглядывать не стал. Плачут там, утешаясь друг об друга, или грешат, снаружи сложно определить, звуки похожи. Ясно одно – эти двое совесть с честью терять не боятся, терпения у них с воробьиный хвост, еще и весна скоро, после зимних штормов воздух сырой и особенный, поэтому разрешения на брак от старшего властителя семьи они не дожидаются, заперлись вдвоем, и им хорошо.

Куб забыт на подоконнике в операционной. У Гагала на столе спонтанный пневмоторакс из легочного, дренажи.

– Мышь поведу я. – Илан подошел к Гагалу со спины. – Не беспокойся. Извини, что я вмешался, переписал ей кое-что. Но дальше я сам, ладно?

Гагал обернулся на мгновение, взгляд у него был сочувствующий:

– Мне очень жаль, – сказал он. – Девченка славная.

– Погоди немного, есть надежда. Небольшая, но есть. Мышь не такая, как все, я в нее верю. У Наджеда что вечером было с этим... упавшим с лестницы?..

– Всё плохо было. Голова – ерунда. А в шею Наджед не полез, сказал – уложить, обезболить, вести консервативно. Понятно же. Паралич при повреждении шеи – история без перспектив. Толку, что пока живой. Отек в мозг поднимется, дня два-три, и всё. Как он так своротился, что шею сломал?

– С самого верха падал, – сказал Илан. – С неровной ступеньки.

– Нам сказали, будто государя испугался. Или императорская охрана поторопила...

– Да не было там государя, – поворот в эту сторону Илану не нравился. – И охрана стояла внизу. Просто лестница такая. Снять ее надо.

– Давно пора, – согласился Гагал.

Илан взял куб. Вариант, куда сейчас с ним пойти, был единственный. В послеоперационную. Дежурного медбрата оттуда послать варить чай и за хлебом на кухню, самому подвинуть табурет к Черному Человеку, поставить куб. В полумраке лицо у родственника мраморно-бледное, заостренное, голова забинтована и прикреплена к спинке кровати, шея в плотном ватном воротнике, катетер, зонд, цистостома... Но дышит сам. Заботливо прикрыт простыней до подбородка, а если слегка откинуть, от ключицы к подмышке разлитой синяк – неудачные попытки попасть в подключичную вену, – несколько подряд, потому что система стоит с другой стороны в яремке. Понятно, почему ругались на операции. В прикроватном листке запись объемов вмешательства и, заодно, объемов невмешательства: что именно Наджед вскрыл, нашел, нащупал и предположил по повреждениям. Голова, шея, нижняя параплегия, верхний парапарез, спинальный шок, переломы, смещение, сдавление, гематома, обнаружено, предполагается, под сомнением и прочее – на три страницы неразборчивым почерком. Для себя записывал, не для других. Понимается с трудом. В целом содержание пространной записи можно трактовать как "вскрытие покажет". В шею Наджед не полез, потому что риск при вмешательстве слишком велик. Из назначений только обезболивающее и седация. Капельниц пока нет, чтобы не залить – неясно, что с почками. Все это не обнадеживает. Ничего не делаем, просто ждем, когда станет хуже, потому что лучше станет очень вряд ли...

– Ну вот зачем все это было... – вслух полушепотом сказал Илан.

Черный Человек открыл глаза. Илан понял – он в сознании. Принимал что-то, может быть, желтый яд, поэтому седативные точно не действуют, обезболивающие – бог весть. Еще одна беда – на несколько суток остаться жить без рук и ног и все это время понимать, что медленно умираешь не самой простой смертью. Чтобы усыпить такого больного, бесконтрольно насиловавшего организм доступными ему медицинскими препаратами, понадобится очень много усыплялок...

В следующий момент Илан забыл и про Мышь, и про якобы раскрытые Аранзаром преступления. Переставил табурет с кубом на другую сторону кровати, ближе к изголовью, чтобы можно было прикрепиться к катетеру, отцепил от пустой капельницы трубку, мысленно подтолкнул куб поработать. Действовал по наитию. Держась одной ладонью за теплую сторону куба, другую прикладывал к местам вероятных повреждений. Воротник и повязки почти не мешали. Подвывих первого шейного, перелом поперечных отростков на шестом, компрессионный перелом седьмого. Куб подсказывает – можно что-нибудь сделать, хотя бы облегчить состояние, избежать немедленной смерти. Почти не поздно, но нужен материал для импланта. Все тот же самый, из потраченной на Мышь колбы. Илан сам не умеет, а если бы попросить Наджеда... Только в кубе нет второй колбы, и не будет. И нет времени ждать, как и с Мышью. Эх, родственник. Знания анатомии тебе не хватило на какой-то ноготь. Если б ты не тронул Мышь...

Илан вздохнул и положил ладонь на лоб больного.

"Дай!" – мысль ударила в Илана, словно ему ткнули пинцетом в оголенный нерв у основания ладони. От неожиданности он отдернул руку. Неподвижно стоял рядом с кроватью почти половину сотой. Уйти не мог из-за медицинских манипуляций – куб проводил коррекцию состояния крови. И держало понимание, что у Черного Человека такие же способности к контакту с кубом, как у него самого. Значит, Илан для пациента сейчас единственная связь с миром. При повреждении нижних шейных бывает затруднена речь, и другим способом даже о том, что больно, ему не сказать.

Через повязку на голове, ватный воротник или при касании тела ниже перелома Илан не ощущал контакта. Вернуть ладонь на лоб Черного Человека ему было сложно. Илан физически чувствовал, как мечется внутри запертое, обездвиженное, немое существо, полностью сознающее себя, свою беспомощность и всё, с собой случившееся, на всю медицинскую глубину. Как честно понимает оно последствия и перспективы, дает себе в этом отчет, но не может смириться. Черный Человек рвался