Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

Илан решился. Дотронулся еще раз. Только пальцами, чтобы ожог от чужого отчаяния не был таким обширным.

"Дай желтый яд. Дай тот флакон, который у тебя. Насыпь под язык".

Норник стоял в назначениях Наджеда. Соединить его с желтым ядом – вызвать остановку дыхания. Илан понимал.

"Да, да, именно это", – просил Черный Человек, которого не удивило, что его мысли слышат. Наверное, ему казалось, что слова он произносит вслух.

– Не могу, – сказал Илан.

"Идиот".

– Вероятно. Не могу убить.

"Я сам умру через несколько дней от отека мозга, от удушья – мне трудно дышать. Если выживу сейчас, сдохну через два месяца – от пролежней, пневмонии и уросепсиса. Умру обузой для чужих людей, или, еще хуже, для родных. Сделай что-нибудь! Дай!"

Илан колебался. Черный Человек это чувствовал. Осязаемым усилием воли он собрался, остановил панику. Внутренний голос его зазвучали почти спокойно:

"Как твоя девочка? Ты же ее вылечишь?.. Я был осторожен".

– Ты задел чревный ствол. Самым кончиком ножа.

"Прости. Я не хотел. Это ненужная смерть. Она умерла?" – в последнем вопросе прозвучала неприятная для Илана надежда.

– Нет, живет. Какая тебе разница. Ты не ценишь чужую жизнь.

"Бесполезную не ценю. Остальных мне бывает жаль. Значит, она умрет. Убей меня за это".

Тогда Илан точно понял, что нет. Не убьет. И Черный Человек это понял.

"Я заслуживаю смерти, – настаивал он. – Я убивал на войне, добивал своих, безнадежно раненых, я убивал здесь, на Арданском берегу – так было нужно. Убивал тех, кто не успел причинить мне зла. Эти нелюди были безнадежны, они стояли на моем пути, могли помешать, и я их убрал. Путь мой окончен. Дай мне желтый яд, теперь безнадежен я сам".

– Что значит "нелюди"? – изумился Илан. – Что значит, безнадежны?

"Предатели, трусы, продажные шкуры, те, кто сто раз меняет мнение, глядя в свой карман, высокомерные высокородные господа, плюющие на всех со своего положения, замечающие низших не больше, чем собачье дерьмо... Человеческая мразь, их не исправить. Я сам не лучший представитель этой мрази, я не обольщаюсь. Не святой, как ты... Жизнь воспитала меня бороться за себя, не глядя на других. Дай яд, он при тебе. Протяни руку и дай. Всего пять крупинок. Пять крупинок это почти ничего. Ты их даже не заметишь, темно. Положи их мне в рот, ты же видишь, я буду умирать долго и страшно. Я всегда убивал правильно, сразу, не мучил. Ошибся всего один раз, и этот дух меня теперь преследует..."

Внутрь Илана сквозь приложенную руку наконец-то пробился страх, а под каждой упомянутой нелюдью возникали знакомые Илану образы – Номо, Арим-рыбак, доктор Ирэ, советник Мараар. Родственнику они чем-то мешали. Были для него плохими, стояли на пути. С Аримом-рыбаком сразу не получилось, это верно. Хвост его дери, в каком мире жил Черный Человек?..

Илан хотел отнять ладонь, но она словно прикипела. Отлепить ее от Черного Человека значило тут же протянуть за желтым ядом. Не только по мысленному принуждению. Внутри у самого Илана жила черная наследственная злость, которую сейчас очень сильно задело.

"Смерть бывает нужна, смерть – благо. Жизнь бывает не нужна, она бремя. Умереть, если не получится жить по-хорошему, я готовился. Не хотел, но и это для меня – выход. Не будь трусом, племянник, мы же ветви одного древа, мой отец – твой дед – никогда не боялся решить, кто в этом мире нужен, а кто нет. Если бы ты мог знать, как ты на него похож..."

– Я знаю...

Наконец Илан догадался, что должен сделать, чтобы думать свободно: отпустить вниманием куб. Тогда связь порвется, внушение, сильнейший дар убеждать, как был у отца, перестанет звать его совершить убийство, напоминать про силу родственной крови. Здесь нельзя помочь напрямую, Илан не сможет даже с кубом, не его специфика, а доктор Наджед отказался. Зато для Мыши приготовили инъекционный ниторас, записали в журнал и оставили в тумбочке, – не по правилам, но спасибо. Дальше – просто. Никому не говорить, где его взял, и не будет ругани за вмешательство в чужие назначения – все-таки Наджед не Гагал, чтобы переписывать его работу. И даже это не главное. Главное – вообще ничего больше не спросят. Ни про родство, ни про признания, ни про семью. Илан теперь всё знает. Но рассказывать, как и про гибель Черного Адмирала, не хочет. Все-таки не его дело уличать, судить, вершить, наказывать. Его дело – чинить поломанное. Если оно чинится. Не тело, так состояния и страхи. Их тоже можно и нужно побеждать.

"Дай! Умоляю тебя, дай!.."

– Нет, – сказал Илан. – Я не судья. Меня жизнь воспитала – бороться за других, не глядя на себя. Я не отказываюсь помочь. Я сделаю по-своему.

Поторопиться, пока не вернулся посланный за чаем медбрат – где-то вдали снова грохнули двери. Три флакона мышиного нитораса и один, разведенный с норником, так и не донесенные до аптечного сейфа в процедурной, отдать кубу. Обеспечить дозу на сон, поверх прописанной Наджедом, но недостаточной по состоянию, – этого хватит. Завтра пусть корректирует Наджед, в листок подпишем ночным обходом, что обезболивание выписано недостаточное, и пациент не спит.

Куб ворчит и булькает. Безумно мечущиеся из стороны в сторону глаза мутнеют, закрываются отяжелевшими веками. Еще раз совершить смелый поступок, вернуть ладонь на лоб – проверить контакт. Слабо-слабо. Тревога уходит, страха перед долгим умиранием больше нет. Просто спит, ничего не просит. Вот и пусть спит и видит сны – у большинства под пьяны грибом они хорошие, легкие. В этих снах нет ни тени чего-то Арданского. Они про древний город Бархадар, каменными всплесками проросший сквозь джунгли, про глинистый берег полноводного мутного Барха, про лианы над водой, лодки у пристаней и острые черепичные крыши, про красивую смуглую женщину и двух маленьких девочек со смешными косичками, которые с радостным визгом бегут Черному Человеку навстречу – папа вернулся...

Глава 114

* * *

– С кем ты разговариваешь?

На пороге палаты стоял Аранзар.

– Зайди, – попросил Илан, и тот бочком прошел вдоль стены и спиной привалился к ней шагах в пяти от кровати больного.

Илан еще раз проверил Черного Человека. Спит, видит солнце над своим Бархадаром, не услышит разговора.

– Сам с собой, – тихо сказал Илан.