Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

– Это... он?

– Если я тебя правильно понимаю – он.

– Когда уговоришь? Когда мне вернуться?

– Никогда. Арестовать и допросить его все равно не выйдет.

– В каком это смысле?

– В таком, что ждать чего-то бесполезно.

– Что ты с ним сделал?

– Я? – удивился Илан. – По-твоему, упасть через перила лестницы на каменный пол и сломать шею, недостаточно, чтобы арестовывать человека было бессмысленно? Я просто присматриваю. Такая работа.

– А девочка твоя где? Что с ней?

– Девочка спит, с ей все хорошо. Живая девочка, поправится быстро. – Илан внимательно посмотрел на инспектора. – Если ты думаешь, что я тут мщу за Мышь, ты ошибаешься. Мыши он не повредил.

– А разве сломавшие шею не убиваются сразу насмерть?

– Смотря, как сломать. И где. Мы в госпитале, не помнишь? Тут бывает по-другому. Впрочем, все равно ничего хорошего.

– Будешь его лечить?

Илан покачал головой.

– Сожалею. Я такое не лечу, – сказал он. – Выше моих возможностей. А доктор Наджед отказался.

– Почему?

– Риск превышает вероятную пользу. Не хочет на операции добить. Он не палач.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Я тоже не палач. Слежу за лекарствами. Человеку не должно быть больно.

Аранзар недобро сощурился в полутьме.

– Это не человек, это преступник, – процедил сквозь зубы он. – Нашел, кого жалеть! Он – зло.

– Не уподобляйся сам, – попросил Илан. – Для меня это пациент. Больной. И я не верю в зло без причины, в зло ради зла. Так не бывает.

– И в своего отца, значит, не веришь? – усмехнулся инспектор. – Даже в то, как он убивал и выбрасывал собственных детей?..

Илан стоял неподвижно. Почему-то не хотелось показывать старшему инспектору, что разговоры про отца и судьбу его детей – слабое место. За сегодня, правда, это место уже онемело, так часто на него нажимали.

– Тебе это трудно понять, но и у моего отца были причины делать то, что он делал. Не берусь судить, за что он убивал, но, если бы меня не выбросили и не лишили имени, я бы с тобой сейчас здесь не разговаривал. Во время мятежа меня разорвала бы толпа, громившая адмиральский дворец. Так что я на него не жалуюсь.

– Возможно, – кивнул Аранзар. – Охотно верю, что тебе не на что жаловаться, раз ты выжил. Тебе вообще повезло. На фоне очень черного легко быть белым. Ты же идешь по его следам. Он всех уничтожал, а ты всех спасаешь. Назло человеческой правде и назло мне. Я потратил два месяца на охоту за этой вот сволочью. Загнал. Поймал. Почти доказал. И тут ты. Сказать: "Отдай мне мою добычу!" – я не могу. Еще немного, и ты станешь кумиром не только для всего города, но и для меня, потерянный принц. Такой способности всех прощать и оправдывать, я не видел даже у северных монахов.

– Ты злишься на себя, а не на потерянного принца, господин старший инспектор, – ровным голосом произнес Илан. Для него спокойно работать под чьи-то глупые вопросы, сквозь слезы, горе, возмущение – давно уже привычка. – Я не вмешивался в твое расследование, не вмешивайся и ты в дела госпиталя. Этот человек парализован, не может даже говорить.

– Но он жив?

– Пока жив.

– Скажи определенно. Пока жив или почти мертв? Если почти мертв, я, может быть, немного успокоюсь.

– Пойдем, – Илан шагнул от постели Черного Человека и жестко взял Аранзара под руку. – Объясню, но не здесь.

– Он может нас услышать? – Аранзар оглядывался на привязанное к кровати тело, не хотел уходить.

Илан вывел, почти вытолкал настырного инспектора в коридор.

– Рассуждать над живым человеком, когда он умрет, неэтично, – сказал Аранзару.

– А он умрет?

– Скорее всего, да.

– Не приходя в сознание?

– Да.

– Допросить его не получится?

Илан промолчал.

– Отдай мне его одежду и все, что у него с собой было, – принял решение Аранзар.

– Пойдем, поищем, – согласился Илан.

Черную одежду, скомканную, частично разрезанную перед операцией, они нашли в коробе у двери предоперационной между чьими-то вшивыми тряпками и робой Мыши. Илан взял короб за ручку и занес внутрь. В рабочих помещениях было тихо, пусто, одежду с вешалок и пола разобрали, операции закончились. Гагал ушел отдохнуть до новых поступлений, а убираться персонал не спешит – ближе к утру. Спасибо, перезаправлена и зажжена на всякий случай лампа над раковиной.

Инспектор высыпал содержимое короба на пол, переворошил, вывернул карман за пазухой, прощупал пояс, осмотрел кошелек, рукава. В кошельке нашел три серебряных колечка – два детских и одно размером побольше. За пазухой – свернутую бумажку. Ту самую, из подпольной типографии, про потерянного принца. Больше ничего. Про пузырек с желтым ядом Илан молчал. Пока не известны убийства с помощью брахидского зелья, содержимое пузырька лекарство, а не улика.

Аранзар поднес бумажку к лампе и прочитал. Кажется, даже дважды. Положил за пазуху себе, колечки вернул в кошелек и бросил в корзину. А Илан подумал, что, потерянным принцем из этой сказки мог представлять себя не только сын царевны, но и сын рабыни.

Инспектор вздохнул и опустился на скамью, где недавно Илан разговаривал с государем. Наклонился вперед, обхватив себя руками, опустил голову.

– И что теперь делать? – сказал он.

– Ты меня спрашиваешь? – удивился Илан.

– Нет, рассуждаю вслух. – Тон инспектора изменился; из энергичного и не очень-то дружелюбного превратился в усталый и почти безразличный.

– Не срастается с доказательствами на три смертных приговора?

– Срослось бы, если б я мог задать всего два вопроса и провести очную ставку.

– С типографией?

Аранзар снизу вверх посмотрел на Илана взглядом, означавшим: "Слишком много знаешь!"

– Иди отдыхать, – сказал Илан, садясь рядом. – Глубокая ночь.

– Его точно нельзя допросить?

– Ты слово "никогда" понимаешь?

– Дурацкий день, – произнес Аранзар. – Самый идиотский за всю мою жизнь.

– Обычный день. По теории Джениша, если подождать и ничего не делать, зло губит себя само. Раз этот человек правда виноват, смертный приговор он обеспечил себе самостоятелно. Всё справедливо. Если не понимаешь этого – просто подожди.

– Но я-то охотился за преступником, а не за