Фантастика 2026-158 - Максим Арх

- У каждого свой срок, женщина, - как ломая лед в полынье хрустя льдинками слов сказала Госпожа Смерть, - ты узнаешь когда придет твой,

Приехала «Скорая». Женщина врач, поздоровавшись с Наташей быстро осмотрела больную. Девушка фельдшер суетилась рядом.

- В больницу то мы ее отвезем, - отведя Наташу в сторону тихо сказала врач, - Но в отделении общей терапии и кардиологии свободных мест нет, ей сделают еще укол, дадут пару часов отлежаться в приемной палате и отправят к участковому терапевту, на амбулаторное лечение.

Врач в упор смотрела на уставшую расстроенную бледную Наталью Николаевну и почти шепотом договорила:

- Шанс на госпитализацию у нее будет, если только вы сами с нами поедите в больницу, вам в просьбе о ее лечении в больнице никто не откажет. Кто вам эта бабушка?

Действительно кто? В мае 1835 года фрейлина Е.И.В. Александры Федоровны, Екатерина Николаевна Гончарова написала и дала прочитать Наталье Николаевне письмо к брату: «Мы узнали вчера от Пушкина, который услышал это от своей матери, о смерти Бабушки[1], однако это не мешает нам поехать сегодня вечером на «Фенеллу». Царство ей небесное, но я полагаю, было бы странно с нашей стороны делать вид, что мы опечалены, и надевать трауосер, когда мы ее почти не знаем»[2]

- Я не ипокритка[3] скорби не испытываю, а ты едешь сегодня в театр? – прихорашиваясь у зеркала спросила Катя Гончаров, у зашедшей к ней сестры.

Наташа дохаживала последние сроки перед родами и не хотела нервничать и думать о смерти, сестре она ничего не ответила, на оперу поехала.

Никто из родных Надежду Платоновну Гончарову не обмыл и не оплакал в последний путь не проводил. Место ее последнего упокоения утеряно.

- Я провожу больную в больницу, - в третьем тысячелетии чувствуя тяжесть на сердце сказала Наталья Николаевна, врачу «Скорой» не отвечая кто ей, кто эта женщина.

В салоне машины «Скорой помощи» было тесно, больная с закрытыми глазами лежала, фельдшер сидела рядом с ней, Наташа и ее муж сидели напротив, на ухабах дороги потряхивало, на поворотах мотало. Все молчали.

Пока ехали Наталья Николаевна в третьем тысячелетии вспомнила единственное письмо, от бабушки которое ей показали сестры:

«Катерина Николавна и Александра Николавна.

Не стыдно ли вам что вы кинули атца и мать больных и брат также ваш Дмитрей живет на фабрики и панятия не имеет аб атце и на маю голову кинули ево а я человек слабай где мне об ем печса мне и самой тяжело жить в нужде и большия часть я не здорова так вы побоитесь Бога и неоставтя, вы знаете чем нездоров а мне тяжело выносить я не в силах это терпеть…

Всякого блага ваша пребуду навсегда.17 декабря 1834 года Я. Г.»[4].

Сегодня, сейчас, трясясь в машине «Скорой помощи» Наташа не лгала себе и не лукавила: Да, она не осталась ухаживать за своим отцом и его матерью, не забрала их к себе домой в Санкт-Петербург. У нее дети, муж, сестры, светские обязанности, у нее своя жизнь. Она просто не чувствовала отца и бабушку своей родней, для нее это были чужие люди и обуза. Тяжесть этой обузы она сначала оставила в Москве старшим сестрам, а те уехав к ней в Питер всё перебросили на старшего брата. А брат Дмитрий, ну что ж…с голоду отец с бабкой не умерли, а тратить свою жизнь на двух сумасшедших он не желал.

Пока ехали Наташа смотрела на вечерний сумрак теней и мелькание огней за окном, мрачная черная красота ночного Санкт-Петербурга завораживала и Наталья Николаевна через окно воспоминаний смотрела в «черную дыру»[5] своей души. Она могла бросить отца, бабушку, она могла не навестить больную свекровь, она могла в то время, когда они так в ней нуждались, поехать в театр или светский прием.

После приезда в больницу и суеты приемного отделения, пожилую Надежду по протекции Натальи Николаевны положили в отделение общей терапии в пустую платную палату повышенной комфортности.

- Утром у нас двоих выписывают, - сказал Наташе знакомый врач с терапии, - переведем ее в общую палату, а пока так,

- Что я должна? –спросила Наталья Николаевна,

- Наташа, - поморщился уже уставший дежурный врач, - я тебя сколько не просил, ты никогда не отказывала,

Прозвучало это довольно двусмысленно и молодой врач, заметив стоявшего у окна мрачного Пушкина поспешно уточнил:

- Ты моих знакомых больных оперировала, я твоих лечить буду,

- Женя, - неожиданно попросила Наташа, - принеси коньяк и шоколадку,

- Универсальный антидепрессант? – спросил врач,

Наташа чуть улыбнулась и кивнула головой, алкоголь он как змеиный яд в малых дозах может быть полезен, в больших смертелен.

Врач принес хороший коньяк и плитку шоколада, Наташа невольно вспомнила как на первой практике в больнице ее позабавила профессиональная шутка: «Цветы и конфеты, доктор не пьет». Хотя теперь давно благодарят врачей деньгами.

Наташа отвела мужа в пустую смотровую палату, быстро налила сто граммов в пластиковый стаканчик, предложила:

- Выпей Саша,

Тот залпом выпил и закусил долькой шоколадной плитки, чуть порозовел, болезненная бледность с его лица сошла.

- Осенью 1835 я знала, что твоя мама болеет, - бесцветным голосом заговорила Наташа, - знала и не пришла ее проведать, хотя могла, могла хотя бы из вежливости пригласить их к нам домой и уж хоть сотню рублей имела возможность им передать.

Пушкин молча смотрел на нее, а Наталья Николаевна тем же бесцветным тоном продолжала:

- Дом у нас тогда был холодный, дрова не куплены, печи не чищены, дети малые, сестры, прислуги много, да вся бестолковая, тебя нет, не дом, а постоялый двор. Но место твоей маме я могла найти, не хотела. А та и не просила из гордости, она же Пушкина хоть и урожденная Ганнибал, у вас одна кровь, ты тоже никогда милостыню просить не будешь. Знаю, уже тут в третьем тысячелетии читала, как ты и Ольга меня оправдывали в своих письмах[6], спасибо. Но сейчас лгать тебе не хочу, тогда я просто отстранилась, не хотела думать о чужой беде, решила, что твой отец и сестра сами должны заботиться о жене и матери, я тут не причем, да меня никто и не просил.

Александр Сергеевич, обнял Наташу,

- Я всё знаю, - тихо сказал он, - у каждого из нас в душе есть «черная дыра», в ней пропадает, то лучшее, что в нас