Кондитер Ивана Грозного 3 - Павел Смолин

Сулеймана и наше миролюбие был жарким и активным, закончившись на расстоянии часов пяти от великого города. Не только Порта посланников слала, но и вообще все интересанты, включая и Православных иерархов, которые сильно уговаривали Царя таки «освободить» их и вообще остаться здесь, а не уезжать в «холодную Московию». «Промытый» мной Государь в этих письмах теперь видел то же, что и я — стремление сохранить свою зону суперкомфорта, статус, и ничего не делать любой ценой, бросил на алтарь этого понятного человеческого желания саму Русь, до которой здешним давным-давно нет никакого дела.

Царьград предстал пред нашими глазами в полдень.

В жарком, пахнущем морем, кипарисами и нами грешными воздухе, словно из самой бирюзовой глади Пропонтиды, как-то неожиданно стремительно выросла высокая стена. Стена не города как такового, но стена легенды. Стена Альфы и Омеги всего Православия. Место, что некогда было центром Восточной Римской Империи. Источник чистой Веры.

За стеной — бесконечные, слепящие глаза отражениями яркого солнца купола, кровли и крыши минаретов. Укрытый мачтами Золотой Рог уходил вглубь, в дымку и «мыльные» потоки раскаленного воздуха. И Святая София. Главная из оскверненных святынь, чей купол словно парил над городом, а четыре минарета, пристроенные к ней магометанами, подобно гвоздям удерживали его на земле, исчерпывающе символизируя статус Православной веры в этих землях: распята, прибита, едва теплится.

Иван Васильевич вцепился в фальшборт так, что его пальцы побелели. Он и другие сейчас испытывают такое, чего мне никогда не достичь. Они потрясены, впечатлены, раздавлены колоссальной визуальной мощью одного из главных городов человечества. После долгих, прошедших в благоговейном молчании десятков минут, Государь заметил то, что напрочь перечеркнуло первое впечатление, исказив его лицо гримасой отвращения и вылившееся в горькую, обнуляющую вообще всю культовость Царьграда в его глазах констатацию:

— Крестов на куполах нет.

Так неопытный, не успевший еще нарастить корку профессионального цинизма врач-онколог понимает, что пришедшему к нему пациенту уже никак не помочь.

— Давно нет, Государь, — тихо прокомментировал я. — Слишком давно.

— Все течет, все меняется, — задумчиво кивнул Царь. — Не та это Византия, на врата которой щит Олег Вещий прибивал. Но я все ж прибью заново, чтобы помнили.

— Просто очень-очень богатый город Царьград ныне, — согласился я. — Не войти в одну реку дважды. Не прибить щита на тот Царьград, коим был он века назад. Потомок Олега подвига пращура не повторит, но его подвиг значимее — половину мира прошел, огненным смерчем древних врагов народа своего смел, самого Сулеймана Великолепного разбил в честной битве, и его же, битого и опозоренного, словно дитя неразумное мамкам привез. Спасибо, что позволил мне разделить крохотную толику твоей славы, Государь, — описав значимость в едином, удобном для усвоения куске, благодарно поклонился.

— Долгое дело вышло, — с усталой, но светлой и искренней улыбкой ответил Иван Васильевич. — Славное дело. Осталось закончить, и можно возвращаться домой с богатою добычей, да начинать к войне с иными соседями готовиться. Поговори с людишками, Иван Михайлович, — указал главе Посольского приказа на следующую к нам лодку под белым флагом.

Прибыли к нам ни много, не мало, а сам Великий Визирь Рустем-Паша и десяток важнейших деятелей Великой Порты. Унижение для них невероятные — словно нищие на лодке одинокой приплыли вымаливать жизнь для своего хозяина. Торг велся добрых полчаса, пока выбесившие Царя турки не навлекли на свой город залп огненных горшков. Демонстрация нашей возможности гарантированно сжечь город дотла даже не ступая на берег оттоманских «главнюков» впечатлила, и они со вздохом подписали все, что нам было нужно, а после это с еще более горьким вздохом засвидетельствовал сам Сулейман.

Входить в город — верное самоубийство, потому что на такое мероприятие не может не собраться толпа, в которой так удобно прятать арбалетчиков, например. Или вообще подростка с трубкой и умением плеваться отравленными стрелками — здесь, на Востоке, живут такие затейники! Сулеймана тоже пока не пустили — останется здесь, с нами, до момента полного удовлетворения наших требований, а после будет высажен в паре дней пути от Царьграда: для безопасности, чтобы оставшиеся у них корабли турки нас топить чисто от злости не отправили.

Едва «главнюки» сошли на берег, как оттуда к нам поплыл корабль нормальный, большой, под шелковыми белоснежными парусами и с Православным стягом над мачтой. Те самые «старцы», сиречь — иерархи Православные. Здесь Висковатым уже не отделаться, пришлось Царю и нам самим работать. Вселенский Патриарх Дионисий II, пожилой высокий тощий дед изо всех сил старался держать радостный «покерфейс», но его выдавали глаза, в которых читалась великая тревога. Результаты торга ему известны, поэтому тревога закономерна.

Толкнув коротенькую, минут на пятнадцать, полную цитат, комплиментов, выражений лояльности, благодарности и вообще всего положенного в настолько исторический момент, речь на греческом языке, Дионисий спросил:

— Неужто вправду как пришел, так и уйдешь, Великий Государь Всея Руси? Неужто бросишь нас, столь долго моливших Господа об освобождении? Неужто вернешь на трон Сулеймана… — стрельнув глазами, Дионисий проявил дипломатическую дальновидность, добавив титул. — Владыку Двух Материков?

— Ты же слышал наказ мой, батюшка, — пожал плечами не испытывающий перед Дионисием ни малейшего пиетета Иван. — Кличь по всем добрым христианам кинуть, чтобы в путь дальний сбирались. Не Православная ныне земля здесь. Оплот Веры Истинной один-единственный ныне остался, и он там, на Севере.

Иерархи грохнулись лбами в доски палубы и принялись через Патриарха молить Государя поменять решение, «не губить», «не бросать» и вообще «древние, намоленные места». Все то же, на что пенял мне Сильвестр, и что уже успел отвергнуть не только я, но и Царь.

— Нет в камнях святости, батюшки, — холодно пресек он мольбу. — Ежели забыли вы о сем, значит участи своей заслуживаете. Но добрый люд, чья Вера чиста, за то платить не обязан: ступайте в свой оскверненный град, да передайте, что через седмицу уйдем мы, а до той поры всякого Православного примем, с семьями да тем, что на телегу одну влезет, и с собою заберем. Туда, куда тень ложного Бога, — смерил презрительным взглядом Сулеймана. — Не дотягивается. А магометане приглядят, чтобы вы лукавить пред паствою не смели, — добавил жестокое оскорбление.

Неправильное у иерархов понимание исторического момента потому что.

Глава 16

На второй день нашего морского стояния у Царьграда Сулейман был мрачен аки грозовая туча, но одновременно полон осознания собственной правоты. Правоты отсутствующей,