Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев

Девушки переглянулись, Жанна смутилась даже, прикусила губу. Потом все-таки объяснила:

— Гена сам попросил, когда карты эти увидел. На любовь погадать. Есть у него шанс завоевать девушку или нет.

— Да? И какую девушку?

— Олег Николаевич, — у Ани от удивления даже рот открылся. — Ну как же вы не знаете, что Гена влюблён в Ксюшу?

«Генка влюблен в Ксению, как и Звонарёв?», — промелькнула у меня мысль. А что, если не Звонарев, а Генка охотится за красотками, которые похожи на Добровольскую? Чёрт возьми, этого ещё не хватало. Но тут я вспомнил ту историю, после горкома, когда я дал по физиономию напавшему на девушку-милиционера, которая была приманкой. У парня должны были следы остаться на лице. Но у Генки я этого не замечал.

— Ну хорошо, девушки. То есть вы могли любые карты выложить? Я правильно понимаю? — они обе синхронно кивнули. — А сколько карт в колоде?

— 78. Старшие арканы — 22, остальные — младшие. Четыре масти: жезлы, кубки, мечи, пентакли.

Я непроизвольно присвистнул, представить себе не мог, как тут все сложно. Значит, любая карта могла служить триггером, или несколько карт. Хотя… Может быть, я зря вообще привязался к этим картам. Что-то покоя не даёт «Кандидат от Манчжурии» с Синатрой, где корейцы обработали захваченного в плен парня так, что он мог выполнять любые действия, если показать ему определённую карту. А персонаж Синатры смог раскодировать этого человека.

— Ладно, я понял. Не переживайте, карты я у вас не отниму. Только Генке больше их не показывайте. Но может быть, они мне самому понадобятся…

— А давайте мы вам, Олег Николаевич, погадаем, — выпалила Жанна.

— Не надо, Жанна, — оборвал я ее, вставая. — Отдыхайте. Спасибо за объяснение.

Я вышел в коридор, положив руки на поручень, стал расслаблено наблюдать за проносящимся мимо заснеженными лесами, местными железнодорожными станциями, домами из камня или дерева, выкрашенными в белый цвет, под двухскатными черепичными крышами. На самом деле, я к полякам относился хорошо. И фильмы их мне нравились, особенно «Ва-банк», и музыкой Шопена наслаждался. Правда, Анну Герман не любил. Но не потому, что она полячка, а потому что ее заунывные песни вгоняли в тоску. А вот Эдиту Пьеху обожал: неповторимый тембр, глубокое контральто, едва уловимый акцент, который придавал ее исполнению иноземный шарм.

Когда вернулся в наше купе, увидел, что Брутцер, прикрывшись журналом, дрыхнет. И я сам улёгся на полку. Нас по-прежнему кидало из стороны в сторону, потрясывало над плохо пригнанных стыками рельс. Но мне это перестало мешать. Я тоже задремал, и мне приснилась песня гадалки из телефильма Юнгвальда-Хилькевича «Ах, водевиль, водевиль». В пёстрых одеждах, с длинными волнистыми иссиня-чёрными волосами красивые стройные девушки пели:

Ежедневно меняется мода,

Но покуда стоит белый свет,

У цыганки со старой колодой

Хоть один да найдётся клиент.

https://yandex.ru/video/preview/5875294470456943729

И каждая бросала передо мной какую-то карту из тех, что я увидел у Жанны и Ани. Разноцветные картонки складывались в высокий домик, разлетались словно птицы, и вновь выкладывались в странные, причудливые цепочки, то в виде креста, то в виде пирамиды. Лица певиц то мутнели, то проявлялись, и, кажется, я узнавал в них то Ксению, то ее мать Ольгу, то Эльзу. И тут на передний план вышла моя Марина, и душу залило тёплой волной нежности, и мне захотелось выскочить на эту арену, схватить ее в охапку, прижать к себе.

С лязгом отошла дверь купе, заставил вздрогнуть резкий окрик:

— Туманов! С вещами на выход!

Я аж подскочил на полке, уставился в изумлении на стоявшего в проёме седого КГБ-шника. С широкой ухмылкой на физиономии. По которой мне жутко хотелось треснуть. Руки подрагивали, и ног не ощущал.

Брутцер тоже проснулся, медленно присел на полке, почесал голую грудь с редкими курчавыми завитками, и мутным сонным взглядом посмотрел на мужчину.

— Давай в шахматишки перекинемся, — предложил тот. — Мишаня сказал, что у тебя первый разряд? А я — Григорий Иванович Селиванов, — он протянул мне руку лопатой, и я заметил, что у него на правой руке нет фаланги безымянного пальца, на конце черный резиновый колпачок. — Кандидат в мастера спорта по шахматам, — добавил с нескрываемой гордостью.

Я бросил взгляд на часы и понял, что спал я довольно долго, время уже к ужину.

— Мне в вагон-ресторан надо, — сказал я спокойно. — Ужин ребятам организовать.

— Ну давай, давай, — миролюбиво согласился КГБ-шник. — Потом к нам в купе приходи сыгранём, — он хлопнул в ладоши, потёр, словно речь шла о хорошей попойке, а не партии в шахматы. — И свою эту малипуську не бери. У нас своя доска имеется. Чемпионская.

Он развернулся и ушёл. А я поймал снисходительный взгляд Брутцера, мол, испугал он тебя.

В вагоне-ресторане меня вновь приняли очень любезно. Правда, за стойкой уже обнаружилась другая раздатчица. Молодая девушка с толстой косой цвета спелой пшеницы, обёрнутой вокруг головы, как короной, глаза с поволокой, прозрачные, как голубые топазы, выпуклые округлые скулы, маленький ротик, аккуратный прямой носик. Красотка. Взяв мои талоны, выложила меню, теперь уже с названиями, напечатанными по-немецки, с русским переводом. Vorspeisen (закуски), Suppen (супы), Hauptgerichte (основные блюда), Beilagen (гарниры), Desserts/Nachspeisen (десерты), Getränke (напитки). И я заказал айсбайн — свинную рульку с жареной корочкой, с брусничным соусом. Гарнир — гречневую кашу.

— А себе я могу заказать вот это? — поинтересовался я. — Грюнколь (тушёная капуста с колбасками и кудрявой капустой).

Я обожал это немецкое блюдо, но, разумеется, в этом времени ещё ни разу не смог попробовать.

— Конечно, — девушка очень любезно улыбнулась, аж на душе стало теплее. — Что будете заказывать из напитков?

— Мне кофе, если можно. Ребятам — компот и чай. Из десертов вот это, я ткнул в название, которое мне было очень знакомо. — Pfelstrudel (яблочный штрудель с ванильным соусом).

— Можем подать вам пиво.

— Нет, спасибо.

Подумал, что пусть Брутцер заказывает. Он разбирается, а я закажу какую-нибудь фигню.

Возвращался я в наш вагон уже заметно повеселевшим, мурлыча под нос песенку «Ежедневно меняется мода», и встреча с чекистами перестала казаться мрачной и опасной.

В купе чекистов было накурено так, что едва я вошёл, как тут же задохнулся в надсадном кашле. Григорий Иванович сидел с настоящей закруткой с махоркой. Я ощутил