Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев

это весь этот шик придётся? — усмехнулся я, бросив взгляд на стойку, за которой теперь стоял высокий статный парень, светловолосый, в форменном костюме официанта: белая рубашка, темно-синие брюки и жилет с белым платочком в нагрудном кармашке.

— Да не волнуйся ты так. Все бесплатно. Может нам по пиву сейчас?

— Давай. Сколько я тебе должен за прошлое?

— Да нисколько, Олег. Ну что ты. Я тебе и так обязан, что в Берлин еду.

Он встал из-за стола и отошёл к стойке. Официант с любезной профессиональной улыбкой выставил две бутылки, и режиссёр вернулся ко мне.

— Вот, специально для тебя, чтобы твою грусть-тоску разогнать.

Поставил на стол две бутылки зелёного стекла, с металлической крышечкой. На этикетке значилось: «Pilsner Urquell». В Союзе это пиво продавалась под названием «Пльзеньский Праздрой», а это явно было привезено прямо из Чехословакии, страны, ещё не разделённой на две части.

— Чешское? Хорошее пиво.

— Ну вот, я же знал, что ты разбираешься.

Он сбросил металлические крышечки с обоих бутылок и вылил из своей в высокий бокал янтарного цвета жидкость, распространяя удивительно приятный медовый аромат. Я тоже налил себе в бокал, пригубил, чтобы ощутить реальный вкус настоящего чешского пива, которое в Союзе встречалось ещё реже, чем коньяк Хеннеси, который я любил, когда в постсоветское время его стали продавать в магазинах свободно.

После ужина, который на редкость прошёл спокойно, поезд остановился на станции Франкфурт-на-Одере. Здесь мы стояли всего пару минут. Чекисты вывалились из своего купе, курили в тамбуре, а я лишь стоял у окна, наблюдая, как пассажиры сходят с нашего поезда, или проходят по перрону на другой. Носильщики катили тележки с закреплёнными чемоданами из хорошей кожи, ни страшных баулов, ни рюкзаков. Европа. Словно я уехал из Союза 70-х, а попал обратно в современный мир. Объявления чётко и ясно на немецком.

Стуча каблучками, прошла мадам в приталенном клетчатом пальто, с высоким воротником, в красных сапожках на шпильке. За ней пыхтя тащился носильщик в темно-синей форме, нёс два фибровых чемодана с блестящей окантовкой.

На другой путь прибыл двухэтажный поезд: нижние окна слишком низко над землёй, а верхние наоборот слишком высоко, почти под самой крышей. Как-то я ездил на таком. Внутри салон выглядел, как на теплоходе: сидения, покрытые ярко-красной кожей, на второй этаж ведут ступеньки с металлическими перилами.

Наш проводник с лязгом закрыл дверь, поезд, издав долгий протяжный гудок, начал плавно набирать ход. И уже стало заметно, как изменились железнодорожные пути, ритмичный звук на стыках рельс, но никакого качания, бросков туда-сюда.

До Берлина осталось часа полтора. И я, бездумно разглядывая пролетающие мимо леса, думал о том, как всего три десятка лет назад по этой земле наша армия стремительно наступала на Берлин, шли невероятно жестокие бои, ревели моторы танков, истребителей и бомбардировщиков, которые летели бомбить Берлин. Ехали студебеккеры с системой залпового огня — «Катюши».

— Да, и вот тут и разыгралась самая страшная битва.

Я вздрогнул от знакомого голоса. Рядом оказался Селиванов, бросил на меня взгляд, усмехнулся одними губами, а глаза остались печальными. Он словно прочёл мои мысли.

— Сталинград-на-Одере, называлось, слыхал, Туманов?

— Да, конечно.

— Какая тут была мясорубка, скажу я тебе, немцы сопротивлялись, как бешеные. Все было перерыто траншеями, окопами, колючая проволока. И самое главное знаешь что? Русские против русских. Немцы здесь бросили наших, которые предатели. И это самое страшное. Они матерятся по-русски, мы материмся по-русски. Понимаешь?

— Власовцы?

— Ну да. Точно. Слыхал о такой операции «Апрельская погода»?

— Aprilwetter? Слыхал. 600-я дивизия РОА на плацдарме Эрленгоф.

— Верно, — Селиванов оценивающе оглядел меня, в глазах мелькнуло удивление и даже подозрение, что я знаю. — Наши там захватили плацдарм в ходе Висло-Одерской операции 1-го Белорусского фронта. А меня сюда политруком перевели. Усилить, понимаешь, коммунистическую прослойку. Потому что боялись разложения. Немцы ведь они что? Они американцам сдавались. А нашим власовцам кому сдаваться? Их же все презирали, даже сами немцы. Вот и дрались эти бывшие, как звери. А нам было нужно прорваться к Берлину, как можно скорей. С той стороны же союзнички, мать их за ногу, наступали.

— И все равно не успели. А Дрезден фосфорными бомбами сожгли.

— Жалко да? А ты что бывал в Дрездене?

— Да нет. Я же в ГДР первый раз еду. Да и вообще за границу.

Полуправда. Я бывал в Дрездене, но уже после того, как Германия объединилась. Так что я не врал — в ГДР я не был никогда.

— Но ты не тушуйся, Туманов, а то вижу волнуешься, нервничаешь, — он дружелюбно похлопал меня по плечу. — Там нас свои примут. Все без проблем будет. И в Дрезден съездишь. Отпущу тебя.

Кто такие «свои» я переспрашивать не стал, и так понятно, что сотрудники Штази. Министерства госбезопасности ГДР, созданное КГБ, и сотрудничали они тесно с нашими чекистами. В Штази служило сто тысяч сотрудников. Двести тысяч информаторов. И это всего на шестнадцать миллионов населения ГДР. Следили за всеми, использовали для прослушки великолепную аппаратуру. Берлин во времена ГДР — не просто столица, а центр, где действовали все разведки мира.

Я ушёл в своё купе, захватив томик Ахматовой, решил почитать, но взгляд скользил по строчкам, и текст не складывался в образы. Меня измучила одна мысль, которую я пытался отогнать, но она опять настигала меня, накрывала с головой. Кажется, я уже точно уверился, что Эльза Дилмар — сотрудник Штази. Поэтому ей так легко и быстро удалось получить разрешение у КГБ на выезд нашей группы, разрулить ситуацию с Тимофеевым. Но зачем все это? Я не мог поверить, что немцам так понравилась наша самодеятельность, что они решили пригласить нас из-за этого в Берлин.

В мозги, как раскалённая спица, вонзилось подозрение, что Эльза все это устроило, чтобы завербовать меня. Поначалу эта мысль показалась настолько дикой, что я даже улыбнулся. Если бы я рассказал о своих подозрениях Брутцеру, который сейчас дрых на полке, он бы решил, что я спятил и меня надо отправить в психушку. Но чем больше я размышлял, тем сильнее утверждался в этой мысли.

Эльза, конечно, могла предложить это ещё в Союзе. Но в тот момент это выглядело бы странным. У нас есть свой комитет госбезопасности и, если они хотели бы, чтобы я работал на них, так бы и сказали. Пригласить меня