Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 - Евгений Алексеев

Брутцер первым вошёл в номер, присвистнул от удивления. Номер нам дали шикарный, угловой. Из окон гостиной, где стояло два мягких диванчика, можно было наблюдать не только всю панораму города, утопавшего в ярких огнях, до самого горизонта, но и знаменитую телебашню, чей ствол казалось можно достать рукой, если открыть окно.

В номере оказался письменный стол с лампой под зелёным металлическим абажуром. И, разумеется, телевизор, выглядевший по-советски довольно унылым. Но Брутцер тут же схватил лежащий на столе пульт и включил. Экран вспыхнул и когда нагрелся я увидел вполне приличную картинку, но черно-белую. Шёл какой-то фильм, или скорее сериал, судя по крупным планам. На мгновение экран заслонила картинка с надписью «Polizeiruf 110», и я вспомнил, что на нашем ТВ показали несколько эпизодов этого сериала, который назывался «Телефон полиции 110».

Я распахнул дверь, что вела в другую комнату и обнаружил там две широкие кровати с высокими спинками, над которыми висела картина в металлической раме, Слева — длинный шкаф из полированного светлого дерева, с раздвижными зеркальными дверями. Я разложил свой немудрящий скарб на полки и решил принять душ, смыть этот противный запах поезда, который, казалось, прилип к коже, и не выветривался ничем.

Ванны тут не оказалось, но раковина, душ с лейкой вполне мне подошёл. На стене, на изящном кронштейне, даже покоился симпатичный в черном блестящем корпусе фен. И когда взял его в руки, вдруг нахлынули воспоминания о дне рождения Марины в ресторане «Архангельское», где мы с ней были так близки в сауне, плавали вместе в маленьком бассейне, а потом она сушила свои прекрасные волосы советским феном под розовой клеёнчатой шапочкой. И в груди что-то защемило, стало трудно дышать, сердце пронзила острая боль, и я оперся на раковину, пытаясь сдержать слезы. Казалось, мы не виделись целую вечность, и я бы все отдал, чтобы услышать её голос, смех, ощутить тепло её дыхания.

С трудом взяв себя в руки, я вышел обратно в спальню, уже в халате и прилёг на кровать, прямо на одеяло. И только сейчас ощутил в полной мере, как гудят мускулы, и, кажется, по-прежнему, я ощущаю, как все пространство качается туда-сюда, будто слышу перестук колёс.

— Ну чего разлёгся? — услышал я насмешливый голос Брутцера, и с неудовольствием открыл глаза. — Эльза Дилмар звонила. Просила тебя подняться в ресторан.

— Куда она звонила? — не понял я.

— Как куда? Сюда в номер. Тут же внутренний телефон имеется. Давай, давай, вставай, — Брутцер плюхнулся рядом и потряс меня за плечо.

— Не хочу, — я закрыл глаза и скрестил руки на груди, словно у покойника.

— Да ладно тебе капризничать. Вставай! Если дама, которой мы всем обязаны, просит с ней встретиться. Ты не должен отказываться.

Я тяжело вздохнул, присел на кровати и начал стаскивать халат. Брутцер вскочил, выбежал из спальни и вернулся с бутылочкой зелёного стекла с распылителем:

— Давай я тебе спрысну отличным одеколончиком.

— На надо на меня прыскать, — я успел отстранить его руку. — Слушай, я ж не на свидание иду.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами Брутцер.

Я быстро натянул брюки, рубашку, галстук и направился к двери.

— Эй, забыл карточку гостя, — крикнул мне в спину мой чересчур заботливый сосед.

Пришлось вернуться, захватить карточку, что дали на стойке администрации с моей фамилией, датой приезда и отъезда. И только после этого я на лифте поднялся на тридцать второй этаж. И вошёл внутрь. Справа у входа начинался бар, где на высоких стульях с ярко-красными кожаными сидениями расположились посетители, рядом с ними на полированной столешнице под дерево, стояли высокие бокалы, у кого с коктейлем, у кого с пивом, судя по запаху и пене. А дальше шли столики из стекла. Потолок поддерживали массивные колонны квадратного сечения. За широкими и высокими окнами до самого горизонта раскрывалась во всю ширь лежащий в сиреневой дымке Берлин, залитый огнями.

У окна я увидел Эльзу за столиком вместе с мужчиной средних лет в отлично сшитом костюме в ёлочку, вытянутое лицо, седые редкие волосы, бородка и элегантные очки в золотистой квадратной оправе.

— Guten Abend, Frau Dilmar.

Она улыбнулась, изящным движением подала мне узкую руку, которую я приложил к своим губам. Повернулся к ее гостю и представился:

— Guten Abend. Darf ich vorstellen? Mein Name ist Oleg Tumanov. {*}

— Это Герхард Шмидт, — представила мужчину Эльза. — Директор театра Горького. В котором вам предстоит выступать, Олег. Присаживайтесь.

Я чуть поклонился, отставил стул, и присел, положив руки перед собой.

— Очень прият-тно познак-комиться с вами, герр Туманов, — с акцентом, медленно и тягуче, почти по слогам, но ясно и понятно, отозвался Шмидт. — Вы ка-рошо говорит-те по-немецки.

И я предложил:

— Wir können Deutsch sprechen. {**}

— Nein! Я тоже хотеть тренировать русский, — возразил немец. — Я хотеть предупредить вас, герр Туманов. Ваше представление должно длиться два часа. Вы понимайт? Два. Не больше.

— Да, я понимаю, герр Шмидт. Мы обязательно уложимся.

— Карашо. Первый спектакль будет как… Generalprobe.

— Прогон. Генеральная репетиция, — понял я.

— Ja! — Шмидт удовлетворённо кивнул. — Зрителей может быть не много. На следующий день мы устроим два представления. И зрителей будет больше.

Я прекрасно понимал, что зрителей может три с половиной штуки. И готовился к этому. Но немец так старательно подготавливал меня, словно пытался удержать от разочарования маленького ребёнка, который мечтал о велосипеде, а родители решили подарить ему плюшевую игрушку.

Словно из воздуха, абсолютно бесшумно, нарисовался официант в темных брюках, белой рубашке с галстуком-бабочкой и приталенном жилете. С круглого серебристого подноса выставил передо мной блюдце с пирожным и фарфоровую чашечку.

— Vielen Dank, — я проводил взглядом официанта и отпил глоток из чашечки, ощутив приятное послевкусие с ореховыми и фруктовыми нотками.

— Герр Туманов, — продолжил Шмидт. — Нам бы хотелось, чтобы вы сыграть… — он задумался, видимо, пытаясь подобрать слова. — Русская классика. Вы понимаете?

— Герр Шмидт имеет в виду, — вмешалась Эльза. — Чтобы вы показали какую-то сцену из пьесы русского писателя.

—