Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

Лёха тоже выпрямился, мокрый, грязный, весь в иле до пояса, и даже как будто приободрился.

— Слушай, а реально работает.

— Я ж тебе не гадалка, я тебе план сразу сказал.

— А я думал, ты для уверенности просто умным голосом это всё говорил.

— Иногда, — признался я, — и такое бывает. Но не сегодня.

С кормой вышло хуже. Во-первых, она сидела глубже. Во-вторых, там рядом торчала та самая коряга, из-за которой всё и началось. Подлезать было неудобно, жердь всё время соскальзывала, а Лёха, у которого спина после ночного купания и так ныла, уже начал материться без художественного замысла, а просто от души.

— Да что ж она, сука, как вкопанная⁈

— Потому что вы её сюда качественно припарковали, — ответил я.

— Да я уже понял, что ты нас осуждаешь.

— Нет, — сказал я. — Я вами даже местами восхищаюсь. Не каждый человек способен ночью на моторке влететь ровно в единственную корягу посреди всей этой водной вселенной.

Виктор Ильич не выдержал и хмыкнул.

— Тут я с ним согласен, Лёха.

— Спасибо, командир. Поддержал.

Мы снова взялись за дело. Завели вторую жердь, упёрлись, напряглись. Корма чуть пошла, потом сорвалась, и Лёха с визгом ушел под воду, как следует наглотавшись тины. Я удержался на ногах только потому, что держался одной рукой за корягу.

— Б…! — выплюнул он воду. — Всё, я теперь официально речная нечисть!

— Ничего, — сказал я, не удержавшись от смеха. — Зато охладился.

— Сейчас я тебя этой жердью охла… — Прапорщик шутку не оценил.

— Не болтай, а вставай. — Одернул его Ильич — Пока ты тут купаешься, работа сама себя не сделает.

Он поднялся, плюнул в сторону, вытер лицо ладонью, размазав по нему ил так, будто его специально красили под болотного лешего.

— Скажи честно, Серёга, ты нас спасал, чтобы потом тут добить?

— Был бы такой план, я бы вас просто на берег не вытаскивал. Меньше возни.

Это его почему-то развеселило, и дальше пошло легче. Наверное, потому что все уже были одинаково грязные, мокрые и злые, а в таком состоянии люди обычно либо дерутся, либо начинают ржать. Мы выбрали второй вариант.

На четвёртый или пятый заход корма всё же отлипла. Неохотно, с тяжёлым болотным всхлипом, будто сама природа не хотела отдавать нам эту дюральку.

— Пошла! — заорал я.

— Держу! — отозвался Лёха.

— Опору!

Виктор Ильич снова подал рогатку. Тут уже ему пришлось нырять, и он, наступив неудачно, чуть не завалился вместе с кормой, о которую он не произвольно оперся руками.

— Осторожно! — крикнул я.

— Сам вижу! — рявкнул он неожиданно сердито, но рогатку не выпустил.

Через пару секунд корма тоже легла в развилку. Лодка замерла, перекошенная, низко, но уже не лежащая в иле. Мы все трое замерли, глядя на неё.

— Стоит… — тихо сказал Лёха.

— Пока стоит, — ответил я. — Не сглазь.

Дальше началась работа совсем другого сорта. Самая мерзкая. Нужно было поднимать её выше поэтапно. Подбивать ножки рогаток ближе, менять угол, снова приподнимать, снова подсовывать. Лодка тяжёлая, воды в ней до хрена, руки скользят, ноги вязнут, мошка жрёт, пот течёт в глаза, а солнце висит прямо над головой и явно получает удовольствие от происходящего. К тому моменту мы уже выглядели как трое запойных алкоголиков, которых утопили, а потом зачем-то достали обратно. У Лёхи на носу висела нитка тины. У меня на плече сидела пиявка, которую я заметил не сразу. А у Виктора Ильича сапог остался в иле.

— Всё, — сказал он мрачно, стоя босой одной ногой в воде. — Это уже перебор.

Сапог мы так и не нашли. Зато при попытках нащупать его, едва не уронили одну из коротких подпорок. Пришлось нырять за ней мне и подставлять спину, пока мужики не поставили всё обратно. Когда я вылез, отплёвываясь, Лёха философски заметил:

— Знаешь, Серёга, я только сейчас понял одну вещь.

— Какую?

— Что рыбачить с берега — это очень недооценённая форма отдыха.

— Поздно ты поумнел.

Постепенно борта показались над водой. Сначала на палец. Потом на два. Вода из лодки начала выходить через сливное отверстие, пробку из которого Ильич догадался выдернут. Это уже был успех.

— Так, — сказал я, тяжело дыша. — Теперь закрываем пробку обратно и вычерпывать.

— Чем? — спросил Лёха.

Я молча показал ему котелок, жестяную банку и штатный черпак от ЛАСки, которые прихватил с острова. Лёха вздохнул, и мы начали черпать. Вот тут юмор почти закончился. Потому что это была тупая, нудная, тяжёлая работа. Зачерпнул, вылил. Зачерпнул, вылил. И так сто раз, двести…

Когда воды осталось заметно меньше двух третей, лодка вдруг чуть просела, и одна рогатка опасно перекосилась.

— Стоять! — рявкнул я.

Все замерли.

— Что? — сразу напрягся Лёха.

— Левая опора поплыла. Не трогать ничего.

Мы осторожно подправили её, подбили глубже, снова выровняли корпус. Сердце у меня в этот момент стукнуло так, что я прямо почувствовал: ещё бы чуть-чуть — и весь наш труд пошёл бы обратно в болото. Но удержали.

Когда лодка наконец осталась почти пустой и уверенно закачалась на воде, поднявшись над опорами, мы все трое забрались в ЛАСку. Молча. Без сил. Я смотрел на дюральку, уже нормально видимую, пусть и грязную, всю в тине и сраном болотном налёте, и чувствовал ровно одно — удовлетворение. Работа сделана.

Виктор Ильич вытер лицо, посмотрел на лодку, потом на меня.

— Подняли. Сам бы не поверил.

— Я бы тоже, — признался я. — Но теперь главное не радоваться раньше времени. Её ещё до лагеря довести надо, мотор проверить и не утопить заново. Надо кому-то из вас в неё грузиться, на весла, на буксире мы её не дотащим.

Лёха тут же поднял ладони:

— Всё. Я больше за руль не сажусь.

— И правильно, — сказал я. — Я бы тебе после этого и ложку в борще грести не доверил.

Он заржал, потом застонал, схватившись за спину.

— Ох… не смешите меня. Я разваливаюсь. Спина болит сука…

— Ничего, — сказал я, поднимаясь. — До свадьбы заживет, а если не заживет, то и свадьбы не будет. Заражение крови тут нефиг делать получить, и столбняк заодно.

— Сплюнь!

Я посмотрел на солнце, на камыши, на двух этих бедолаг, на поднятую лодку и вдруг понял, что день, который начинался как сплошной геморрой, неожиданно вышел даже ничего. Грязный, тяжёлый, идиотский местами — но нормальный. Почти человеческий и даже весёлый.

Виктор Ильич ещё раз посмотрел на солнце, потом на свою лодку, потом на мотор, лежавший в моей ЛАСке на грязном надувном дне. Помолчал пару секунд, явно прикидывая в голове расстояние, время, свои силы и