Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

— Как… весело выбрались. Когда от тебя ушли, сначала до своего лагеря дошли. Ильич сидит, ногу держит, матерится, я шиплю как змея, от того, что по спине пот течет, гребу. Потом наоборот, Ильич гребет, а я сижу ругаюсь, и так по кругу. Говорю же, весело было.

— Я не матерился, — спокойно сказал Ильич.

— Конечно, тащ полковник, — кивнул Лёха. — Вы культурно выражали недовольство окружающей действительностью.

Он уселся поудобнее и продолжил:

— До лагеря мы часа за полтора добрались. В лагере у нас всё на месте было — палатка, еда, аптечка, снаряга. Переоделись мы, и давай собираться. Два калеки, едва на ногах держащихся. Мотор пытались реанимировать, но куда там…

— Вода в карбюраторе была, — пояснил Ильич. — И в цилиндры попала.

— Да я понял уже потом, — махнул рукой Лёха.

— И что, дальше? — спросил я. — Разобрать на месте и просушить не пробовали?

— Конечно пробовали. Мы же не совсем дураки. Сняли свечи, прожгли, прокрутили, воду выгнали. Карбюратор разобрали прямо на брезенте. Всё промыли бензином, продули. Потом на солнце сушили. Полдня с этим мотором возились.

Я поставил перед ними кружки с чаем, и они продолжили.

— В общем, мотор мы всё-таки кое как завели, — сказал Ильич. — Но решили не рисковать на ночь глядя. Вышли рано утром, пока ветер слабый. Часть пути на моторе, часть на вёслах. Где мелко — вообще толкали лодку.

— На веслах — потом что мотор снова начал дурить, — подхватил Лёха. — Да он и не работал толком, глох постоянно. В итоге я тросик стартера оторвал, и мы почти весь день гребли до озера. Там, где машину оставляли.

— Сколько шли? — спросил я.

— Часов восемь, — сказал Ильич. — С перерывами. Я грёб, потом Лёха грёб. Потом оба сидели и молчали. Сил уже не было разговаривать.

— Я тогда понял, — сказал Лёха, — что мотор — великое изобретение человечества. Пока он есть — ты его не ценишь. Как только нет — сразу начинаешь любить.

— До машины добрались уже под вечер, — продолжил Ильич. — Я за руль, Мотор в багажник, лодку на прицеп и поехали домой. Лёха уже бредить начал. Первым делом — в больницу. Лёху положили с заражением, а мне сказали — сильный ушиб, связки потянул. Могло быть хуже.

— А мотор? — спросил я.

— Мотор я потом в мастерскую отвёз, когда через пять дней из больницы сбежал — сказал Лёха. — срочник у нас один есть, так его батя в автобусном парке механиком работает, за увольнительную сыну он нам его перебрал по-быстрому. Разобрал полностью, всё просушил, подшипники и масло поменял, свечи новые поставил, тросик на стартер вернул. Красота! Сейчас работает лучше, чем раньше.

— А чего ты сбежал из больницы? — Удивился я. — Заражение — это не шутки.

— Да чего там — Отмахнулся Лёха — Температура-то и была всего один день, а они мне жопу в решето уколами превратили. Как курс антибиотиков колоть прекратили, так я и выписался. Летом в палате лежать та ещё мука, скажу я тебе. И были бы ещё медсестры красивые, так там всё сплошь старухи. Эх…

Он замолчал на секунду, потом уже серьёзнее добавил:

— А потом мы сидели на работе, и Ильич говорит: «Надо к Серёге съездить».

— Я сказал немного иначе, — спокойно поправил Ильич. — Я сказал, что будет не по-человечески, если мы просто уедем и забудем. Он нас тогда вытащил. Без него мы бы там ещё неизвестно сколько болтались. А может и копыта бы откинули.

— Ну да, — кивнул Лёха. — И решили: поедем, отвезём еды, что-нибудь полезное, и нормально посидим. Отметим, что живы остались.

Он оглянулся вокруг.

— Слушай, Серёга… а ты ведь реально тут можешь всё лето прожить.

— Могу, — сказал я. — Уже почти привык.

Ильич посмотрел на мой лагерь, на сушилку, на умывальник, на аккуратно сложенные дрова и сказал спокойно:

— Не почти привык. Ты уже живёшь. Причём лучше, чем многие в городе. Просто ты это ещё не до конца понял.

Глава 14

Выходные у нас пошли ровно, без суеты. Как будто, так и надо — будто они не незваными в гости приехали, а просто давно обещали заглянуть и наконец добрались. Утром вставали рано, пока солнце ещё не начало припекать по-настоящему. Пили чай, жевали хлеб с салом, потом расходились по своим делам.

Сначала сняли их старые сети. Одна стояла там, где и должна была, только уже наполовину вросла в камыш и тину. В ней, впрочем, как и ожидалось, было уже кладбище местной рыбы. Объеденные раками остовы сазанов, жерехов и карасей воняли нещадно, и вытаскивать её, а потом чистить и возить с собой было то ещё удовольствие. Вторую сеть пришлось искать дольше. Лёха уже начал ворчать, что течение её унесло к чёрту на кулички, но я по месту примерно понял, где её могло прижать, и не ошибся. Нашли. Правда, вытаскивали ещё дольше — сеть за что-то зацепилась, и Лёха, кряхтя, тянул её так, словно поднимал не сеть, а якорь от броненосца.

— Вот, — сказал он, когда мы наконец выдрали её из воды. — Люблю рыбалку. Особенно когда она похожа на разгрузку вагона с цементом.

— Это потому, что ты поставил её как попало, — сказал я. — Снасть тоже головой ставить надо.

Ильич сидел в лодке, держал нос против течения и только усмехался себе в усы.

Потом уже занялись обычной рыбалкой. Без спешки. Лёха с удочкой устроился у края протоки, где вода шла тише, а Ильич предпочёл старый проверенный способ — сел в лодку, отплыл метров на тридцать и стал ловить на спиннинг в окне между кувшинками и рогозом. Я сначала думал, что не буду на ветру и солнце фигней заниматься, но в итоге тоже взял удочку — ради компании. Давно уже не рыбачил именно так, не ради еды, а просто, чтобы сидеть, смотреть на воду и молчать.

Клевало неплохо. Карась брал жадно. Подлещик капризничал. Один раз Лёха дёрнул так, будто вытащил сома килограмм на десять, а в итоге там оказался ладошечный окунёк. При этом он в полный голос выражал свои эмоции.

— И чего так орать? — Спросил я прапорщика — Рыбу всю распугаешь.

— Надо было, — сказал он, снимая окуня с крючка. — Я просто проверял твою реакцию, Серёга.

— Проверил?

— Проверил. Реакция у тебя нехорошая. Скептическая.

К обеду у нас набралось достаточно рыбы и без сетей. Часть я сразу отложил на уху, пару карасей решили пожарить, а самого крупного сазана Ильич предложил оставить на