Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

на тёмные камыши, на свою лодку, притянутую к колышку, на сушащуюся рыбу, на аккуратно сложенные дрова. Лагерь теперь выглядел не как временная стоянка, а как место, где можно жить долго. Всё было разложено по своим местам, всё сделано с умом, без суеты. Я даже тропинку от палатки к воде и к костровищу выложил тонкими ветками ивы, чтобы не месить грязь после дождя.

— Ну что, Серёга, — сказал Я сам себе. — Вот и вся твоя новая жизнь. Без города, без людей, без проблем. Только ты, река и раки. Как говорится — день прошёл, число сменилось, нифига не изменилось…

Я подкинул в костёр пару сухих веток, лёг на спину прямо на тёплую землю и долго смотрел на звёзды, слушая, как где-то в камышах плюхает рыба и кричит ночная птица.

Прошло примерно дней десять. Я уже окончательно перестал ждать кого-либо и жил так, будто кроме меня тут вообще никого нет и не будет.

Это утро было обычное. Я как раз вернулся с сетей, почистил пару карасей, развёл маленький костёр и поставил воду на уху. Ветер тянул с разливов, камыш шуршал, где-то орали чайки. Всё, как всегда.

И вдруг — звук. Я замер, даже нож из руки выронил. Постоял, прислушался. Звук не пропал. Наоборот — стал чуть громче. Шёл со стороны протоки. Знакомы звук, звук мотора. Внутри сразу стало нехорошо. Дежавю. Такое чувство, как будто тебя по фамилии окликнули, а ты понимаешь, что ничего хорошего от этого не будет.

Первая мысль — егеря. Вторая — милиция. Третья — может, просто рыбаки чужие, как спасенные мною военные. Но звук шёл именно с той стороны, откуда ко мне удобнее всего подойти. Не просто где-то по воде, а именно сюда.

Я быстро оглядел лагерь. На виду висит рыба, снасти сушатся, лодка привязана, костёр, умывальник, туалет из жердей — целое хозяйство. Спрятать это за минуту невозможно. Да и самому спрятаться тоже особо негде. Камыш, конечно, есть, но лодку-то всё равно найдут.

Звук стал уже совсем близкий. Я пошёл к воде, встал за кустами и стал смотреть в протоку. Лодка показалась из-за поворота. И в этот момент у меня внутри всё сначала сжалось, а потом резко отпустило. Потому что я сразу узнал и лодку, и людей.

Ильич сидел на моторе, Лёха — на носу, в панаме. Лодка была нагружена какими-то мешками, ящиками, брезентом. Я вышел из кустов и махнул рукой.

Лёха первым меня увидел, вскочил, чуть не уронил удочки и заорал:

— Живой! Я же говорил, что он тут и будет жить, как леший!

Ильич только улыбнулся и заглушил мотор у берега. Лодка ткнулась носом в ил, Лёха выпрыгнул по колено в воду и потащил её к берегу.

— Ну здравствуй, Робинзон, — сказал Ильич, вылезая следом. — Принимай гостей.

— Здорово, — сказал я. — Думал, забыли уже.

— Не, — покачал головой Ильич. — Мы не из таких.

Они начали выгружать лодку, и я понял, что приехали они не с пустыми руками. На берег пошли мешки, какие-то коробки, брезентовые свёртки, канистры.

— Вы что, переезжать ко мне решили? — спросил я.

Лёха засмеялся:

— Не, мы к тебе на курорт. Правда не на долго — выходные провести. Рыбалка, отдых, культурная программа. Мы же в прошлый раз так толком и не порыбачили.

— И заодно тебя отблагодарить, — добавил Ильич спокойно. — Если бы не ты, мы бы там в камышах и остались. Так что это не подачки. Это спасибо.

Он открыл один картонный ящик, затем остальные. Там были крупы, тушёнка, сахар, чай, соль, сухари, даже несколько банок сгущёнки. В мешках оказались какие-то армейские вещи — алюминиевые миски, кружки, складная сапёрная лопатка, котелок побольше моего, брезентовый тент, верёвки, старый керосиновый фонарь, аптечка, армейская форма.

— Списанное, — сказал Ильич. — На складе валялось. Всё равно на выброс. А тебе пригодится. Тут кроме фонаря кстати ещё и примус, и к ним двадцать литров керосина.

Я стоял, смотрел на всё это и даже не знал, что сказать. Я уже привык жить с одним котелком и ножом, а тут целое сокровище.

— Спасибо, — сказал я наконец. — Это вы зря, конечно… но спасибо.

— Не зря, — сказал Ильич. — Ох не зря Серега, если бы мы быстро до города не добрались, всё бы плохо кончилось. Сильно плохо. Этого оболтуса я уже с температурой в больницу привез. Под сорокет…

— И вы после этого всего через десять дней снова на рыбалку рванули — Присвистнул я — Впрочем дело ваше, дураков учить, как мертвому дрочить, бесполезно.

Лёха уже тем временем осматривал лагерь, ходил вокруг сушилки с рыбой, заглянул в умывальник, посмотрел на туалет из жердей и уважительно присвистнул:

— Ни хрена себе… Да ты тут целую базу построил. Я помню, палатку и костёр, а тут уже санаторий.

— Так вот, — продолжил Ильич, сделав вид, что не обратил внимание на мою подколку. — Мы хотели у тебя на острове выходные провести. Если разрешишь конечно. Порыбачить спокойно. Сети наши найти, которые тогда так и оставили стоять. Ну и… отметить, что живы остались.

— Отметить — это хорошо, — сказал Лёха и хитро улыбнулся. — У нас с собой есть чем отметить. Не только тушёнка.

Он достал из лодки свёрток, развернул брезент, а там — бутылки, аккуратно завернутые в газету.

— Ну вы даёте, — растерялся я.

— А ты думал, мы к тебе просто так приедем? — засмеялся Лёха. — Мы культурные люди. В гости без гостинцев не ходим.

Я посмотрел на них, на лодку, на мешки с едой, на свои камыши, на лагерь, который за эти дни стал моим маленьким миром. И вдруг поймал себя на мысли, что я рад их видеть. По-настоящему рад. Хотя ещё недавно думал, что лучше вообще никого не видеть.

— Ладно, — сказал я. — Оставайтесь. Места хватит. Только условие.

— Какое? — спросил Ильич.

— Не свинячить тут, и всё что соберетесь на острове делать — согласовывать со мной. Вы уедите, а мне тут ещё какое-то время жить.

Лёха сразу закивал:

— Да без проблем!

— Тогда вытаскивайте лодку выше, — сказал я. — И пошли, покажу вам, где у меня кухня, где столовая, где пятизвёздочный номер с видом на камыш.

И мы втроём потащили лодку на берег, будто знали друг друга уже много лет.

Когда всё выгрузили, и перетащили вещи к лагерю, я поставил котелок на огонь. Ильич тем временем сел на скамейку и вытянул ногу, аккуратно, будто берег. Очевидно, последствия аварии ещё не прошли окончательно.

— Ну рассказывайте, — сказал я. — Как выбрались-то?

Лёха