Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

Праздник, кстати, отметили тоже без лишней дури. Просто сели вечером у костра, налили понемногу и выпили за спасение, а потом уже просто за жизнь.

— За Серёгу, — сказал Ильич спокойно, поднимая кружку. — Без него мы бы тогда из камышей сами не выбрались.

Я поморщился.

— Да ладно вам. Вы мне за это уже раз двадцать спасибо сказали.

— Не ладно, — сказал он. — Как есть, так и есть.

Мы выпили. Потом стало легче, разговоры пошли сами собой. Не такие, когда люди что-то специально выспрашивают, а нормальные — сидят мужики у костра и болтают, потому что вечер длинный. Лёха рассказал о себе первым. Как-то само получилось. Сказал, что после срочной решил не дембельнуться, а остаться в армии на сверхсрок. Я даже удивился.

— А чего так? — спросил я. — В гражданке места не нашлось?

Он пожал плечами.

— Да хрен его знает. Пока служил — втянулся. Привык. В части всё понятно: кто старший, кто дурак, кто что должен. А на гражданке… иди ищи себя, устраивайся, жильё снимай, работай за копейки. Тут хоть форма, пайка, люди знакомые. Опять же, техника мне нравится. Моторы, железки. Так и остался.

— И не жалеешь?

— Пока нет, — сказал он. — Втянулся я как-то, с Виктором Ильичом вот хорошо ладим. Если его поменяют, может и я уволюсь. Это он мне кстати остаться в армии предложил, когда я у него в части срочку тянул, так что он за меня в ответе.

Ильич тихо хмыкнул. Потом уже сам заговорил. Сказал, что ему до пенсии осталось совсем немного. Служба длинная, надоела уже местами, но бросать всё равно жалко.

— Привычка, — сказал он. — Столько лет в одном ритме живёшь, а потом бац — и свободен. И что дальше делать, пока толком не придумал.

— На рыбалку ездить, — сразу подсказал Лёха. — И за мной приглядывать, чтоб я глупостей не натворил.

— Это не пенсия, а каторга будет, — спокойно ответил Ильич.

Потом сказал, что жена у него умерла несколько лет назад. Сказал просто, без надрыва, но сразу стало понятно, что тема не из тех, о которых он любит вспоминать. Есть дочь, взрослая уже почти, учится, живёт своей жизнью. Он за неё переживает, конечно, но виду особо не показывает.

— Жениться больше не думали? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не знаю. В моём возрасте уже за бабами не бегают. Да и не до того было.

Лёха тут же вставил:

— Это товарищ полковник скромничает. В военкомате на него бухгалтерша глаз кладёт уже третий год.

— Лёха, — сказал Ильич.

— Молчу, — сразу ответил тот, но довольную рожу убрать не смог.

Ни Ильич, ни Лёха меня при этом ни о чём не расспрашивали. Вообще. Ни откуда я, ни кто такой, ни почему живу один посреди разливов, как болотный дух. И это, наверное, сильнее всего меня и подкупило. Они видели, что человек явно не от хорошей жизни здесь оказался, но не лезли. Просто принимали как есть. От этого мне самому стало как-то не по себе. Когда тебя допрашивают — это понятно. А когда не лезут, а просто сидят рядом, едят, шутят, помогают сети тянуть — тут уже сам начинаешь думать, что, может, и зря всё держишь в себе.

На второй день после обеда солнце встало злое, и мы решили до вечера никуда не дёргаться. Сидели в тени под навесом, пили чай, жевали вяленую рыбу. Лёха рассказывал армейские байки. Я тоже пару историй подкинул, но без лишних подробностей, так, больше анекдоты, которые в моей старой жизни уже обросли бородой. Но тут заходило отлично, Лёха ржал, Ильич улыбался. И всё было хорошо ровно до того момента, пока я не поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы они уезжали.

И вот тут стало совсем паршиво. Потому что одно дело — жить одному и убеждать себя, что тебе так лучше. И совсем другое — когда рядом пару дней были нормальные люди, а потом снова тишина, камыш и свои мысли по кругу.

Уезжать они собрались к вечеру следующего дня. Не в темноту, а с таким расчётом, чтобы до озера дойти засветло. Лодку подготовили, вещи уложили, остатки еды все оставили на берегу. Я ещё сунул им связку вяленых рыб и мешок раков на дорогу.

— Это лишнее, — сказал Ильич.

— Бери, — ответил я. — А то неудобно. Вы мне полсклада привезли, а я вам что?

— Ты нас уже один раз вытащил. Считай, в расчёте, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Такие вещи не считаются.

Он посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал. Взял. И вот когда уже почти всё было готово, когда Лёха пошёл к лодке проверять мотор, а Ильич остался у навеса один, я вдруг понял, что, если сейчас не скажу — потом уже не скажу никогда. Подошёл, сел рядом на скамью. Некоторое время молчал. Ильич тоже молчал, не подгонял.

— Ильич, — сказал я наконец. — Я ведь тут не от большой любви к природе живу.

— Понимаю, — спокойно ответил он.

— Нет, ты не так понимаешь. Там… история нехорошая. Очень.

Он чуть повернул голову ко мне, но по-прежнему ничего не спрашивал. Просто ждал. И тогда меня как прорвало. Не всё, конечно, подряд, без лишних красивостей. Рассказал, как есть. Про старую компанию. Про налёт. Про ювелира. Про то, что всё пошло не так, как задумывалось. Про то, что после этого город для меня стал тесным. Про ориентировку, про Петровича, про гараж, про уход на реку. И про то, что я теперь не знаю даже главного — жив тот старик или нет, ищут меня всерьёз или уже нет, и чем всё это вообще кончилось. Когда закончил, во рту пересохло, будто я не говорил, а мешки таскал.

Ильич сидел молча, смотрел куда-то в сторону воды. Потом медленно кивнул.

— Понятно.

Вот и всё, что он сначала сказал. Ни «ну ты и дурак», ни «почему раньше молчал»", ни «сдам тебя куда надо». Просто — понятно.

Потом спросил:

— Ты сам-то того старика бил?

— Нет, — сказал я сразу. — Не я, меня там вообще не было. Но легче от этого не становится.

Он ещё немного помолчал.

— Чего там у него украли? Золото, деньги? За что убить хотели?

— Говорили, что и золото, и деньги были. Но я ничего не брал. И денег тех не видел.

— Ясно, — сказал он.

Лёха в этот момент завёл мотор и заглушил снова — проверял. До нас донёсся звук, потом