Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

До темноты оставалось часа два, не больше. Плутать в темноте по этим протокам — это уже совсем глупость. Можно в корягу влететь, можно в тупик заплыть, можно вообще где-нибудь застрять.

Я тяжело вздохнул.

— Всё, — сказал сам себе. — На сегодня хватит. Будем ночевать тут.

Я подвёл лодку к этому островку, нашёл место, где можно было вытащить нос на траву, привязал верёвкой к кусту, чтобы ночью не унесло. Сома просто вытащил, оттащил подальше от лодки и бросил на берегу. Сел рядом, закурил и долго сидел молча.

Паника подступала медленно. Не такая, когда человек бегает и орёт в истерике, а тихая, мерзкая. Когда начинаешь прокручивать в голове варианты, и ни один тебе не нравится.

Воды нет. Снаряги нет. Сом пропадает. Где остров — непонятно. Ночевать под открытым небом — ладно, не впервой. Благо дождя вроде не ожидается. Да и воду я вскипячу речную, но завтра-то что?

Я лёг на спину прямо на траву, посмотрел в небо. Оно уже начинало темнеть, становилось фиолетовым, над камышами тянулись стаи птиц. Красиво, конечно. Только мне сейчас было не до красоты.

— Спокойно Серёга, — сказал я сам себе. — Ничего страшного. Не в пустыне. Вода кругом. С голоду не помрёшь. Утром встанешь и найдёшь дорогу.

Но внутри всё равно было неспокойно. Слишком уж глупо всё получилось. Сам себя загнал в такую ситуацию, что расскажи кому — засмеют. Я ещё раз посмотрел на сома.

— И стоил ты этого, а? — спросил я у него. — Не стоил. И отомстить за себя ты смог. Знал же зараза, что я тебя достану, вот и увел на погибель, как Сусанин поляков. Хотя, чего я тебе предъявляю? Всё ты правильно сделал, так и надо. До конца биться,

Темнело быстро. Я натаскал немного сухих веток, развёл маленький костёр. Не для готовки, есть не хотелось, от нервов наверное — просто чтобы дым был, и комары сильно не лезли. Налил во флягу воду, не закрывая крышку воткнул дном в угли. Попить я смогу только завтра, перелить воду мне не во что, так что придется ждать не только того, когда она закипит, но и пока остынет прямо во фляге.

Я сидел у огня, курил, слушал, как вокруг начинает жить ночная вода. Где-то плюхнула рыба. Где-то в камышах кто-то ломился. Птицы орали, потом постепенно стихли. Когда совсем стемнело, я лёг прямо у костра, подложив под голову пучок рогоза. Сом лежал на другой стороне островка, уже тяжёлым запахом напоминая мне, что я остался не только без дома, но и без добычи.

Перед тем как уснуть, я ещё раз подумал одну простую вещь. Иногда человеку кажется, что у него большие проблемы. А потом он оказывается ночью на незнакомом острове, без еды, с тухнущим сомом под боком и без понятия, где его дом. И вот тогда прежние проблемы начинают казаться не такими уж страшными.

— Ладно, — пробормотал я, закрывая глаза. — Утро вечера мудренее. Завтра будем выбираться.

Уснул я, как ни странно, быстро. Видать, день меня всё-таки вымотал до предела. Только лёг, только закрыл глаза — и будто провалился. А потом резко вынырнул обратно.

Сначала даже не понял, что меня разбудило. Лежу. Темно. Костёр почти погас, только в углях кое-где краснеет. Над водой чёрное небо, звёзды сквозь редкий дым. И тишина вроде бы та же самая, только что-то не так. Будто в ней что-то появилось лишнее. Какой-то звук. Не громкий. Мокрый, чавкающий. И ещё — сопение.

Я сразу сел. Сон слетел моментом. Посидел, не двигаясь, прислушался.

Опять. Чавк. Фырк. У меня по спине прямо холодок пошёл.

Фонаря, как назло, не было. Да и откуда бы ему взяться? Всё нужное осталось на острове. Здесь у меня только спички, топор, нож и ночь кругом такая, что хоть глаз выколи. Я машинально нащупал рядом топор, сжал рукоять и медленно поднялся на ноги.

Звук шёл с той стороны, куда я вечером бросил сома. Сделал шаг. Потом ещё один. Под ногами тихо хрустнула сухая ветка, и в темноте сразу что-то тяжело шарахнулось. Потом ещё. Послышалось злое хрюканье. И тут до меня дошло. Кабаны. Не один. Несколько.

Я так и застыл с топором в руке. На реке я всякое видел. Следы кабаньи видел тоже. Знал, что они тут есть, по островам ходят, кормятся, в камышах роются. Но одно дело — знать, а другое — ночью проснуться от того, что они в нескольких шагах от тебя жрут твою добычу.

Я вгляделся в темноту, но увидел только смутные чёрные силуэты. Один крупный, низкий, как бочка на ножках. И ещё два-три поменьше, мельтешат рядом. Один поднял голову, фыркнул, и я даже блеск глаз заметил на фоне тлеющих углей. У меня всё внутри неприятно оборвалось.

Кабан — это не собака. На него с топором не пойдёшь, если ты не совсем уже дурак. А я, хоть день сегодня и провёл как последний идиот, до такой степени ещё не дошёл.

Тот, что крупный, вдруг коротко рыкнул и мотнул башкой. Похоже, я ему сильно не понравился. И тут у меня весь этот ночной героизм сразу закончился.

— Да ну вас к чёрту, — выдохнул я.

Развернулся и бегом рванул к лодке. Ноги в темноте заплетались, скользили по траве, сердце долбит так, будто сейчас само наружу выпрыгнет. Добежал до берега, схватился за борт, чуть не перевернул лодку, пока в неё забирался. Залез кое-как, отпихнулся веслом от островка и только тогда перевёл дух.

Лодка отошла от берега метра на три, на четыре. Я замер, стоя на коленях, и слушал. На островке продолжалось чавканье.

Эти сволочи даже не особенно испугались. Один раз похрюкали, пошумели — и снова за своё. Я сидел в лодке, сжимая весло и топор, и чувствовал себя полным дерьмом. Ни костра тебе толком, ни ночлега, ни добычи. Ещё и с острова собственного выгнали какие-то речные свиньи.

— Ну всё, Серёга, — сказал я тихо. — Дожил. От поросят на лодке спасаешься.

Смешно, конечно. Только мне было не до смеха.

Сидеть в лодке посреди протоки ночью — тоже удовольствие так себе. Темнота кругом такая, что берег уже не различишь. Воду едва видно. Если ветер поднимется или течение сильнее потянет, меня ещё и отсюда унесёт. Пришлось осторожно подгрести к кромке камыша, но не вплотную к острову, а чуть в стороне, где кабаны до меня не доберутся. Нашёл торчащий из воды куст, прихватил к нему верёвкой нос лодки