Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

С островка доносилось довольное урчание и хруст. Сома моего они разбирали основательно.

Я сидел, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается уже не страх даже, а какая-то тупая, бессильная злость. На кабанов, на сома, на себя самого. Всё ведь сам. Никто меня сюда не гнал. Сам полез. Сам вцепился в эту рыбину, как последний азартный идиот. Сам заблудился. Сам ночую теперь в лодке, как бомж плавучий, пока дикие свиньи жрут мой трофей.

Один раз в камышах рядом что-то плеснуло, и я дёрнулся так, что чуть весло не уронил. Потом понял — рыба. Или утка. Но нервы уже были не те. Каждая мелочь казалась угрозой.

Минут через двадцать на островке стало тише. Потом послышалось тяжёлое сопение, возня, треск кустов. Кабаны, видимо, нажрались и ушли дальше по своим делам. Только выходить на берег я всё равно не рискнул. Ещё не хватало в темноте лоб в лоб с таким поросёнком сойтись. Особенно если там матка с подсвинками. Тогда вообще без вариантов. Так и остался в лодке.

Ночь тянулась долго. Я то сидел, то полулежал, подпирая спиной борт, то снова вскакивал от каждого подозрительного звука. Комары жрали нещадно. Вода под лодкой тихо шлёпала. Где-то далеко в камышах опять хрюкнули. Один раз рядом прошла какая-то крупная рыба, и от этого всплеска у меня сердце чуть в пятки не ушло.

Пить хотелось ужасно, а фляга с остывшей водой осталась на берегу, у костра. Возвращаться за ней ночью я не собирался ни за какие сокровища мира. Жажда жаждой, а жить всё-таки хотелось больше.

Под утро стало совсем мерзко. Сырость пробрала до костей, рубаха на спине отсырела, руки затекли. Я уже не злился и не паниковал. Просто сидел, тупо глядя в сереющую темноту.

Когда небо на востоке наконец чуть посветлело, я даже не обрадовался, а просто выдохнул. Дожил. Пережил. Уже хорошо.

Сначала свет стал пепельный, мутный. Потом начали проступать контуры камыша, вода отделилась от берега, и островок снова стал островком, а не чёрным пятном. Я подождал ещё немного, прислушался. Тихо. Только тогда осторожно подгрёб обратно.

На берег вылез не сразу. Сначала потыкал веслом в траву, потом постоял, прислушиваясь. Ничего. Ни хрюканья, ни треска. Кабаны ушли.

Костёр давно погас. Фляга стояла там же, воткнутая в золу. Я схватил её первой, и жадно приложился. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, но в тот момент мне казалось, что вкуснее я ничего в жизни не пил. Потом уже посмотрел на то место, где лежал сом.

От него осталась натуральная помойка. Голова. Хребет. Клочья кожи. Всё разодрано, растащено, в грязи и траве. Кабаны поработали на совесть. Даже если бы я очень захотел что-то спасти, там уже спасать было нечего. Я постоял над этими останками, почесал затылок и тихо сказал:

— Отстань от меня зараза. Я уже понял, что был не прав.

После этого почему-то стало даже легче. Сом пропал — и ладно. Уже не надо было тащить эту тушу, жалеть, злиться, думать, как её спасать. Осталась одна задача: найти свой чёртов остров, пока я тут окончательно не превратился в местного водяного.

Я умылся речной водой, вытер лицо рукавом, огляделся уже по-светлому и начал собираться. Страха после ночи осталось много. Паники — тоже. Но вместе с ними пришла и простая, трезвая злость на себя. А она иногда полезнее храбрости. Потому что, когда тебе по-настоящему хреново, не до красивых мыслей. Надо просто делать, что надо.

Я отвязал лодку, забрал топор, нож и флягу, ещё раз глянул на разгромленный берег и пробормотал:

— Всё, Серёга. Хватит приключений. Теперь давай просто домой.

Глава 16

Сказал — и сам же усмехнулся. После такой ночи слова про «просто домой» звучали почти как издёвка. Но деваться было некуда. Я оттолкнулся веслом, вывел лодку с мелководья и снова пошёл по протокам, уже без всякого азарта. Я устал, кожа саднила от целого дня, проведенного на солнце и от ночных атак комаров. Я чувствовал себя как человек, которого жизнь за сутки пару раз приложила мордой о действительность и объяснила, что он не на прогулке.

Грёб медленно. Не потому что силы берег — их уже и так почти не осталось, — а потому, что теперь заставлял себя смотреть. Не просто вперёд, а по сторонам, на мелочи. На изгибы берега. На сухие стволы. На отдельно торчащие кусты. На течение у развилок. Раньше я больше на чутьё полагался. Мол, куда-нибудь да выплыву. А теперь понял: с таким подходом я ещё ни один день буду тут болтаться, пока меня самого не доедят комары и кабаны.

Сначала шёл почти наугад. Долго, несколько часов, возвращаясь по несколько раз на одно и тоже место. Потом впереди увидел подмытый берег с чёрным корневищем, которое висело над водой, как старая метла. Подгрёб ближе, остановился. И вот тут меня как током дёрнуло.

Это было то самое место, где я вытаскивал в лодку сома. Я несколько секунд просто сидел, глядя на берег, и будто заново увидел, как держу топор, как он летит в сторону, как я борюсь с этим усатым гадом.

— Так, — сказал я вслух. — Значит, сюда ты меня приволок…

Я ткнулся носом в берег, вытащил лодку чуть на меляк, сел на банку и закурил. Надо было не суетиться. Не грести снова наобум, а вспомнить по-человечески. И я начал вспоминать.

Сначала он шёл ровно. Потом первая развилка — он взял левее, потому что мне тогда пришлось срочно подгребать, чтобы не воткнуться в куст. Потом был низкий свод из ивы над водой. Потом узкое место, где лодку едва не развернуло боком. Потом ещё одна развилка, уже шире, и там он, кажется, снова пошёл налево. Я сидел, курил и собирал вчерашний путь по кускам, как разбитую вазу. В голове всё это было мутно, но лучше всё равно ничего не было.

— Ладно, — сказал я. — Пробуем.

Я вывел лодку на середину и пошёл так, как помнил. Налево. Потом ещё налево. Потом под нависающей ивой. Потом узким коридором между камышами. Один раз чуть не проскочил поворот, но вовремя заметил знакомую корягу, торчащую из воды под странным углом. Ещё минут тридцать грёб уже почти не дыша, словно боялся спугнуть эту хрупкую нитку памяти. И вдруг впереди, за очередным поворотом, открылся знакомый плёс. Мой.

Я его узнал сразу. По сухому