Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

— А нету твоего Сявы, кончился. — Заржал молодой — С нар не удачно упал, головой в парашу. Захлебнулся в общем. Случайно.

Я сплюнул кровь, посмотрел на молодого и вдруг понял, что смеётся он не потому, что ему весело. А потому, что ему приятно это рассказывать. Такие всегда есть. Не самые умные, не самые опасные, но именно им больше всех нравится стоять рядом, когда другого ломают.

— Понятно, — сказал я хрипло. — Очень удобно, хули. С мертвого не спросишь.

Широкий шагнул вперед и взял меня за горло.

— Ты пасть-то прикрой, — сказал он негромко. — Тебя тут не на разбор привели. Ты тут чтобы за своё ответить.

— Да я вам ответ и даю, — прошипел я. — Только вы слушать не хотите. Я на то дело не ходил. Вообще. Меня в южных гаражах все видели. Я там был. С утра и почти до вечера. Хотите — сходите спросите. Сторож меня видел. Кооператив весь видел. Полно свидетелей.

Молодой презрительно скривился.

— Слышь, Паха, он нам сейчас за гаражи втирать будет.

Широкий даже не усмехнулся.

— Ты что, Серый, совсем поплыл? Какие ещё гаражи? Какие свидетели? Ты кому это грузишь? Нам? Мы не мусора, нам твои «все видели» до лампы. Понял?

Жилистый с ружьём кивнул.

— Не ходил сам — ну и что? Это вообще ничего не меняет. Ты мог в стороне стоять. Ждать. Тебе могли потом всё привезти. Даже удобнее так. Одни сделали, другой схоронил. А потом этот другой — хлоп, и исчез. Всё ровно. Иначе как объяснишь, что ты сразу после дела на лыжи встал, если не при делах?

Я почувствовал, как внутри холодеет. Вот оно. Они уже всё для себя решили. Не важно, был я там или нет. В их картине мира всё и так сходилось. Даже слишком хорошо.

— Да послушайте же вы, — сказал я. — Если бы мне что-то передали, я бы тут не сидел. Вы это сами понимаете. Я бы свалил. Далеко. А я в гараже прятался, потом на реку ушёл. С пустыми руками. Ушел потому, что меня менты в розыск объявили. Ориентировка в рюкзаке лежит, в кармане внутреннем, мне нет смысла звиздеть.

Широкий без замаха дал мне леща. Не сильно, но обидно, как хозяин собаке.

— Ты, Серый, одну вещь не врубаешь, — сказал он. — Не все, сразу в бега идут. Некоторые умнее. Приныкались. Пересидели. А когда всё улеглось, свалили. Да и то, что тебя мусора ищут, только против тебя говорит. Легавые почти никогда зря волну не гонят. Был бы ни при делах, да ещё и с алиби, от ментов бы не тарился.

Молодой закивал.

— Ага. Мы пробили за тебя, ты всегда был такой… с хитрецой. Не самый шумный. Не самый тупой. Такой как раз и мог.

Я смотрел на них и понимал, что всё хуже, чем казалось. Не просто нашли. Не просто приехали бить. Они приехали сюда уже с готовым ответом. Им нужен был не разговор, а подтверждение. Признание. Или место, где, по их мнению, закопано золото и деньги.

— Я Сяве отказал, — сказал я. — Ещё до дела. Он на меня за это зуб точил. Потому и перевёл стрелки. Что тут непонятного?

Жилистый пожал плечами.

— Всё понятно. Только это тебе не помогает.

— Почему?

— Потому что общак всё равно исчез, — сказал он. — И исчез он не в воздух. Значит, кто-то его поднял. А ты — самый ровный кандидат. Сам не светился. Потом слинял. Всё.

Я ещё хотел что-то сказать, но широкий шагнул и ударил меня в живот. На этот раз сильно. Я сложился пополам. Пока ловил воздух ртом, молодой двинул коленом в лицо. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло.

— Хватит уже, — услышал я будто издалека голос жилистого. — Не забивайте его сейчас. До утра пусть подумает, время есть.

Меня схватили под руки, оттащили к иве и швырнули рядом со стариком. Верёвку на запястьях затянули так, что сразу онемели пальцы. Потом ещё и ноги прихватили.

— Сиди, думай, — сказал широкий. — До утра. Может, поумнеешь. Утром ещё поговорим. Если не поумнеешь — начнём тебя разбирать по частям. Я это дело люблю.

Молодой захохотал.

— Ага. По суставчику. Чтоб память лучше работала.

Они ушли к навесу. А я остался сидеть под деревом, весь в крови, с ватной головой и мерзкой ясностью внутри. Старик рядом тяжело дышал. От него пахло потом, кровью и речной сыростью.

Некоторое время мы оба молчали. Потом я тихо спросил:

— Сильно тебя?

Он не сразу ответил.

— Нормально, — выдавил наконец. — Живой пока.

Из-под навеса донеслось грохот железа, потом радостный возглас молодого:

— Во! Глянь, Паха! Крысеныш то наш не пустой жил.

— Что там? — спросил широкий.

— Водяра. И тушняк. Под деревом прикопал. Нормально устроился.

— Ну так выставляй, — сказал широкий. — Чего стоишь?

Я скрипнул зубами. Мои припасы. Те самые, что Ильич с Лёхой привезли. Всё, что я раскладывал по кучкам, пересчитывал, берег. Теперь эти твари хозяйничали у меня под навесом, как у себя дома.

Скоро запахло тушёнкой. Потом луком. Потом водкой. Молодой гоготнул:

— Серый-то, гляди, не бедствовал. Столичную заныкал.

— А ты думал, он тут на кувшинках жил? — отозвался широкий. — Если человек в норе сидит, это не значит, что он пустой.

Жилистый что-то буркнул, я не расслышал. Они расселись под навесом, как на пикнике. Наливали, закусывали, рылись в моих вещах. Потом они начали говорить уже тише, но на воде звук далеко летит. Отдельные слова доносились хорошо.

— … я тебе сразу говорил, где-то рядом он заныкался…

— … если бы старый сапог не цинканул, мы бы хрен его нашли…

Вот на этих словах у меня внутри что-то оборвалось. Старый сапог… так на зоне военных называют, реже — сотрудников милиции. Ильич! Не может быть… Военный. Старый. Я медленно повернул голову в сторону навеса, будто от этого мог лучше расслышать.

— … сам цинканул?

— … не, он аккуратно скинул, через людей… сам не светился… ссытся палкан с нами на прямую базарить, но жадный, долю хочет…

Дальше заглушил смех молодого.

У меня внутри стало пусто. Как будто душу вынули. Значит, Ильич. Сдал. Спокойный, взрослый, со связями. Если захотел — мог узнать про дело всё. Про то, сколько денег у ворья стырили. Его знакомый в больших чинах в милиции, через него и узнал. И хоть воры заяву по поводу кражи не писали конечно, но опера наверняка уже знают, про пропажу общака. Стукачей