Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

Когда он сел, я снова начал работать кистями. Медленно. Терпеливо. До судороги в предплечьях. До липкой боли под кожей. Один раз показалось, что зря мучаюсь — верёвка только сильнее врезается, а толку ноль. Потом вдруг правая ладонь смогла провернуться самую малость иначе, чем раньше. Будто кость стала тоньше. Или кожа уже настолько содрана, что легче идёт. Противно, конечно, и больно. Но в моём положении это уже почти хорошая новость.

— Лукич, — шепнул я. — Кажется получается.

Он чуть повернул голову и тихо сказал:

— Только не спиши паря. Если развяжешься, полежи, отдохни. И ещё, Серёга. Если меня не получится развязать, не жди. Сам уходи.

— Ага, щас.

— Я серьёзно. Я своё уже пожил. А ты молодой, тебе ещё бегать и бегать.

— Не начинай, — буркнул я. — Не люблю такие разговоры.

— А я люблю? — ответил он. — Просто говорю, как есть.

— Как будет, так и будет.

— Ну, это уже лучше, — вздохнул старик.

Ночь окончательно опустилась на остров. Огонь под навесом стал ярче, а всё вокруг — чернее. Плеск воды, стрёкот, далёкие птичьи вскрики. И среди этого — чужие голоса, смех, звон бутылки о кружку. Мой остров, мой навес, моя лодка, мои запасы — и всё это заняли какие-то мрази, будто так и надо. От этой мысли во мне разгоралась злость.

Я снова и снова крутил кисти рук, терся об иву. Медленно. Ещё. Ещё. Чувствуя, как сдираю кожу, как течет кровь по запястьям. И в какой-то момент понял, что правая рука уже не просто трётся в петле, а реально гуляет чуть шире. Совсем ненамного. На полпальца, может. Ещё рывок, и вот кровавый кусок мяса, в который превратилась моя рука, на свободе. Сердце у меня стукнуло сильнее. Снаружи я никак этого не показал. Только тихо втянул воздух носом и прошептал, не поворачивая головы:

— Получилось.

Роман Лукич едва слышно ответил:

— Вот теперь, парень, и не вздумай сорваться раньше времени. Теперь самое трудное — дождаться момента.

Я осторожно подтянул освобождённую руку под себя и замер, пережидая боль. Она пришла сразу — резкая, злая, будто мне вместо кисти раскалённую железяку прилепили. Пальцы слушались плохо. Не рука, а чужой кусок мяса. Но шевелились. Значит, жить можно. Я несколько раз медленно сжал и разжал пальцы, разгоняя кровь. Потом совсем чуть-чуть подался боком к Роману Лукичу.

— Сейчас тебя попробую, — шепнул я.

— Не спеши, — так же тихо ответил он. — Этот глист смотрит.

Я посмотрел на навес. Точно. Паха и молодой уже лежали на траве, не подавая признаков разумной жизни, а жилистый сидел вполоборота к нам, курил и вроде бы лениво смотрел в темноту, но время от времени бросал взгляд в нашу сторону. Плохо. Если бы этот гад уснул, всё было бы куда проще.

Я осторожно придвинулся к старику и одной рукой нащупал узел. Верёвка на его руках и правда была завязана не так тщательно. Они его не боялись. Старик, мол, и так никуда не денется. Развязать было вполне возможно, если бы пальцы работали как надо. А они, сука, работали как после мясорубки.

Я ковырялся долго. Сначала вообще без толку. Узел был мокрый, затянутый, пальцы срывались. Один раз я слишком резко дёрнул, и Лукич едва слышно втянул воздух сквозь зубы.

— Извини.

— Работай, — прошептал он. — Терплю.

Я снова взялся за узел. На этот раз не пытался его распустить. Просто начал выталкивать ногтем конец верёвки из петли. Очень медленно. По волоску. Наконец что-то стронулось. Я потянул. Узел чуть ослаб. Потом ещё. И вдруг один конец вышел. Не весь, но достаточно, чтобы петля разошлась.

Роман Лукич чуть шевельнул кистями.

— Ещё, — прошептал он.

Я ослабил второй виток, потом третий. Старик осторожно вытянул руки назад, не делая резких движений. Сразу начал шевелить пальцами, разминать кисти.

— Ноги? — спросил я.

— Сам справлюсь.

Он медленно согнул колени, будто просто менял позу, и через полминуты я услышал, как тихо шуркнула верёвка по штанине. Ещё через немного времени он едва слышно выдохнул:

— Всё.

— Теперь я — прошептал я в ответ — Навались налево.

Старик послушно завалился в бок, как будто от усталости не выдержал и потерял сознание. Очень натурально у него получилось, хотя этим он и привлек к себе внимание нашего охранника. Жилистый пристально вглядывался в темноту, но всё же видимо решил, что ничего страшного не произошло, и через минуту отвел взгляд.

Теперь спина старика прикрывала мои ноги и правую руку от взгляда вора с ружьем. Не теряя времени, я занялся своими ногами. Вскоре, сорвав ногти, я их освободил.

Я ещё с минуту сидел неподвижно, опустив голову и делая вид, что тоже обессилил после побоев. На самом деле смотрел под ноги. В темноте, под самой ивой, среди корней и песка, лежало несколько мелких обломков ракушки, сучки, ком земли… и камень. Не булыжник, конечно. Так, речной окатыш размером с куриное яйцо. Но тяжёлый. Если влепить с близкого расстояния — хватит.

Я очень медленно, по миллиметру, подгрёб его к себе пяткой, потом ещё раз. Камень почти не шуршал. Роман Лукич заметил, но ничего не сказал. И правильно. Лишние слова сейчас были опаснее, чем эти трое.

Я взял камень в освобождённую руку и спрятал его под бедром. Потом чуть сгорбился, закашлялся для вида и сипло позвал:

— Слышь…

Жилистый сразу поднял голову.

— Чего?

Я выдержал паузу, как человек, который долго ломался, а теперь дозрел, но ещё боится.

— Подойди. Скажу.

Он не встал.

— Отсюда говори.

Я покачал головой.

— Не при них.

Он быстро глянул на своих.

— Они спят.

— Всё равно, — сказал я. — Я не дурак. Скажу только тебе. Если слово дашь.

Он молчал, глядя на меня так, будто пытался понять, где тут подвох. Я сидел ссутулившись, как побитая собака, руки держал так, чтобы казалось — всё ещё связаны сзади. Камень холодил ладонь.

— Какое ещё слово? — наконец спросил он.

— Что не убьёте сразу, — выдавил я. — Я место скажу. Но если вы меня всё равно потом кончите, мне какой смысл?

Он усмехнулся. Не весело. Так, одним углом рта.

— Торгуешься?

— А что мне ещё остаётся?

Он помолчал. Потом встал. Не спеша. Подошёл на несколько шагов, но не вплотную. Ружьё держал в руках, не оставил его под навесом. Умный. До конца не поверил. Я опустил голову ниже и заговорил тише, заставляя его подойти ещё.

— Короче…

Он сделал ещё шаг.

— Ну?

— Да не ори на весь остров, сказал же, только тебе