Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

Я попытался сесть — и меня сразу повело. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело. Пришлось снова лечь и просто лежать, глядя в борт лодки.

Только через какое-то время до меня дошло, что меня трясёт. Не просто знобит, а именно трясёт. Мелкой, злой дрожью. Хотя солнце жарило так, что хоть рубаху снимай. Я потрогал себя рукой — кожа горячая. Очень горячая.

— Ну всё… — сказал я тихо. — Приехали…

Руки тоже горели. Особенно запястья, там, где верёвкой натерло. Кожа была содрана, раны распухли, покраснели, вокруг всё натянутое, горячее. На одной руке уже гной проступал. Запах такой сладковатый, нехороший. Я сразу понял — воспаление. А с воспалением и температурой тут, в камышах, долго не живут.

Я нащупал флягу, сделал несколько глотков воды. Вода была тёплая, болотная на вкус, но сейчас она показалась мне лучшим напитком на свете.

Сидел долго, приходил в себя. Мысли шли медленно, как через вату. Надо было уходить. Не сидеть тут. Если начнётся настоящий жар, я просто слягу и уже не встану. Надо было плыть хоть куда-нибудь, к первой же твёрдой земле, вылезти, лечь и, хотя бы не утонуть во сне.

Я отвязал лодку, тихо раздвинул камыши и выбрался в узкую протоку. Взялся за весла. Руки болели так, будто их в кипяток опустили. Каждый гребок отдавался в запястьях тупой болью.

Плыл я как во сне. Камыш, вода, солнце. Камыш, вода, солнце. Иногда казалось, что я плыву по кругу. Иногда — что вообще не двигаюсь. В какой-то момент мне показалось, что на берегу стоит Лукич. Просто стоит, руки за спину, и смотрит на меня.

Я даже весло уронил. Пригляделся — пень. Обычный старый пень в камышах.

— Совсем ты, Серёга, поехал… — сказал я сам себе.

Потом мне показалось, что кто-то идёт по воде за лодкой. Я обернулся резко — никого. Только круги от рыбы. Лихорадка накрывала всё сильнее. То жар, то холод. То трясёт, то потом обливает. Руки дрожат, весла из пальцев выскальзывают. Несколько раз я просто сидел и смотрел на воду, забыв, куда плыву и зачем вообще в лодке. Но всё равно грёб. Медленно. Упрямо. Потому что понимал — остановлюсь, лягу — и всё. Уже не встану.

К вечеру я вышел на какое-то более открытое место. И увидел впереди полоску суши. Небольшую, но не камышовый островок, а именно берег — с кустами, с деревьями, с сухим песком. Я даже не обрадовался. Просто повернул туда и продолжал грести.

Когда лодка ткнулась носом в песок, я даже не стал её полностью вытаскивать. Просто перелез через борт, ступил на берег, немного подтянул ЛАСку, чтобы не уплыла, и сразу упал на колени. Земля под руками была тёплая, сухая. Настоящая земля, не ил и не торфяник.

Я отполз на несколько метров от воды, под какой-то куст, и просто лёг. Ни лагерь ставить, ни палатку, ни костёр разводить, я не стал. Не было сил.

В этом состоянии, на грани, я провёл три дня.

Первый день я почти всё время лежал. Иногда пил воду, иногда засыпал, иногда меня трясло так, что зубы стучали. Руки распухли ещё больше, раны горели, вокруг всё пульсировало. Я разрезал рукава, чтобы ткань не тёрла, промыл раны водой, выдавил гной, залил йодом и перевязал тряпками из старой рубахи.

Второй день помню плохо. Бредил. Мне всё время казалось, что кто-то ходит рядом. Что Лукич сидит у костра. Что Петрович ругается на свою дверь. Что дед в гараже точит нож на точиле. Я даже разговаривал с кем-то, как мне казалось. Просыпался — никого. Только ветер и камыш шумят.

Третий день стало чуть легче. Температура, видно, начала спадать. Трясти перестало, только слабость осталась такая, что руку поднять трудно. Я смог доползти до лодки, достал мешок с продуктами, нашёл сухари, съел один, запил водой — и уснул снова.

Когда я проснулся в следующий раз, я уже понимал, кто я и что мне делать дальше. Я лежал на спине, смотрел в небо и думал только об одном — я выжил, не понятно как, но выжил… И теперь мне надо было хотя бы встать на ноги и понять, куда меня вообще вынесло.

Я полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Голова уже не плавала, как раньше, но слабость сидела в теле такая, будто из меня за эти дни половину крови слили. Во рту по-прежнему было мерзко, руки ныли, запястья тянуло под тряпками, но жар, похоже, и правда отступил. Не ушёл совсем, просто отполз в сторону, как побитая собака. Уже не рвал меня на части, а только сидел где-то внутри тупой тяжестью.

Я медленно сел. Посидел, пока перед глазами перестали плавать тёмные пятна. Потом осторожно встал на четвереньки, потом на колени, потом уже поднялся во весь рост, держась за куст. Ноги были ватные. Земля под ними сначала качнулась, как палуба. Постоял, отдышался и только тогда начал смотреть по сторонам глазами человека, который опять способен хоть что-то соображать.

Место было странное. Не похоже на ту часть дельты, где я раньше крутился. Там всё обычно расползалось вширь — вода, камыш, низкие островки, протоки одна в другую, грязь, тина, запах болотной прели. А здесь берег был суше. Песок переходил в плотную землю. Дальше шли кусты, за ними — редкие деревья. И главное, справа и слева не чувствовалось движения воды. Не было того еле заметного течения, к которому я за эти недели привык. Поверхность воды передо мной лежала слишком ровная. Почти гладкая. Только ветер рябь гнал.

Я дошёл до кромки и присел. Посмотрел внимательнее. Да, не протока. И не рукав. Простор воды большой, но стоячий. Запах другой. Не речной, а какой-то озёрный — тёплая вода, водоросли, ил, ракушка.

— Озеро, что ли… — пробормотал я.

Эта мысль мне сразу не понравилась. Потому что озеро означало, что я, пока метался в бреду и грёб не разбирая, мог уйти совсем не туда, куда собирался. А если это озеро, то и местность вокруг уже другая. Не просто очередной разлив.

Я оглянулся на свою ЛАСку. Она лежала наполовину на песке, грязная, помятая, как и я сам. Возле неё валялись мои мешки, котелок, палка, которой я, видно, в жару отгонял то ли птиц, то ли чертей.