Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

нужно было уничтожить улики, а ночью всегда что-нибудь забудешь, пропустишь. След, кровавое пятно, гильзу… Поэтому я просто дождался утра. До самого рассвета я сидел рядом с телом старика, и тупо пялился в никуда. Мыслей в голове не было, одна пустота.

Когда стало видно берег, камыш, следы на песке — тогда и начал работать. Всё надо было сделать так, чтобы потом сюда хоть с собаками приходили — ничего не нашли.

Сначала я перетащил тела в лодку Лукича. Сначала Паху, потом жилистого. Последним перенёс самого Лукича. Уложил их на дно, накрыл брезентом. Камни тоже загрузил в лодку — побольше, какие нашёл на косе.

Потом отвязал свою ЛАС-3, привязал её к корме лодки Лукича на буксир и завёл мотор.

Шёл не спеша, петлял по протокам. Уходил как можно дальше от лагеря, но так, чтобы потом до обеда успеть вернуться. Вышел на большую воду, потом снова в камыши, потом ещё в одну протоку. В итоге вышел к тому затону, где недавно сома тягал. Там глубоко, коряжник, старое русло — самое место.

Там я и остановился.

Сначала тела. Камни привязал крепко — к ремням, к ногам, к брезенту. Узлы проверил по два раза. Потом по одному переваливал за борт. Вода тихо приняла трупы, только круги расходились. Пройдет месяц, может два, но до холодов раки, рыбы, бактерии и насекомые сделают своё дело. От тел останутся только кости, и те утонут в иле…

С Лукичом я задержался. Сидел, смотрел на воду, на камыш, на лодку.

— Прости, Лукич… — сказал тихо. — Так надо. Иначе мне конец, и ты зря пожертвовал собой. Обещаю, те мрази, из-за которых ты погиб, получат своё. Тварью последней буду, если они не ответят…

Потом и его опустил в воду.

Когда всё закончил, в лодке остались ружьё, патроны, гильзы, верёвки, вся мелочь, что могла остаться уликой. Всё это я сложил на дно. Даже нож Пахи туда же бросил. Потом отвел лодку на соседнюю протоку, открутил пробку в днище, набрал в лодку воды, раскачал её. Вода пошла через борт, моторка тяжело осела. Я оттолкнулся, перелез в ЛАС-3, отпустил верёвку.

Лодка ещё немного держалась, потом медленно ушла носом вниз, корма поднялась, булькнул воздух — и всё. Только круги на воде. Ружьё, патроны, гильзы, лодка, тела — всё осталось там, в затоне.

Я посидел в ЛАС-3, пока вода совсем успокоилась. Потом сел на весла и пошёл обратно на остров.

Вернулся, как и планировал, уже к обеду. Теперь оставалось разобраться с лагерем и следами пребывания людей на острове.

Я собрал всё, что можно было сжечь — тряпки, верёвки, коробки, остатки еды, бумагу, всё. Сложил в большую кучу и развёл костёр. Туда же пошли и мои самодельные постройки, которыми я так гордился. Горело долго. Я стоял рядом и палкой ворошил, чтобы всё прогорало до золы.

Когда остались только угли и железки, я подождал, пока остынет, собрал всё это в ведро, до голой земли, и отвёз на ЛАС-3 к протоке. Там высыпал в воду. Пусть илом затянет.

Потом собрал свою сеть. Вытащил, свернул, убрал в мешок. Разобрал палатку, снял навес, сложил снасти, собрал котелок, кружки, инструменты. Место, где стояла палатка, разровнял, чтобы не видно было, что тут кто-то жил. Затем занялся уничтожением следов борьбы и крови. Саперной лопаткой перекопал всё места, где лежали трупы, и где мы дрались, где была кровь. Потом замел ветками раскопки, следы волочения трупов, и свои тропинки.

Под конец прошёл весь остров ещё несколько раз. Медленно. Смотрел под ноги, по кустам, по берегу. Не осталось ли банки, тряпки, верёвки, окурка.

Остров снова стал просто островом. Камыш, песок, ива, птицы. Как будто никого тут и не было. Разве что расчищенная от растительности полянка да корни срубленных и спиленных ив, намекала на то, что тут похозяйничал человек. Но с этим я ничего поделать не мог, оставалась только надеяться, что трава успеет тут вырастит быстрее, чем это место обнаружат. Да даже если и найдут островок, улик, указывающих на то, что тут погибло несколько человек, я думаю тут не осталось.

Я сел на берег, закурил и долго смотрел на воду.

— Ну вот, Лукич… — сказал я тихо. — Теперь всё. Теперь только жить. За себя и за тебя. Прости меня, ещё раз.

Я затушил окурок, закинул последний мешок в ЛАС-3, и несмотря на то, что уже опускалась ночь, отвязал лодку и тихо вывел её в протоку. Снова ночевать на этом месте, пропитанном смертью, мне не хотелось…

Мотора у меня не было, да и если бы был — всё равно не стал бы шуметь. Ночь, вода, камыш — тут лучше тихо. Я просто грёб и грёб, не выбирая дороги. Лишь бы подальше. Я не хотел видеть, когда рассветет, этого проклятого острова.

Плыть ночью тяжело. Вода чёрная, берегов не видно, только камыш иногда по борту шуршит. Несколько раз в коряги упирался, один раз на мель сел — вылезал по колено в воде, толкал лодку руками. Сил уже почти не было, но я упрямо шёл дальше. Несмотря на две бессонные ночи, три трудных дня, и буквально истерзанное тело, лютый стресс, которому я подвергся, гнал меня вперед.

Под утро совсем выдохся. Руки не поднимались, спина ломила, глаза сами закрывались. Я сел на мешок, прислонился спиной к борту и сам не заметил, как вырубился.

Проснулся резко, от острой боли в боку.

Лодка была накренена, борт почти у воды. Сначала я не понял, что происходит. Потом услышал тяжёлое дыхание и плеск прямо у борта. Я повернул голову — и увидел руку. Чужую. Она держала острый сучек от какого-то куста или дерева, которым меня очевидно и ткнули под ребра. Другая рука вцепилась в леерный шнур на баллоне. Следом из воды показалась голова.

Молодой. Мокрый, грязный, глаза бешеные. Он молча подтягивался, пытаясь залезть в лодку.

Очевидно, звериный инстинкт самосохранения, который уберег его в мясорубке на острове, подсказал ему единственно правильный выход из ситуации. Идти за мной, пусть даже и придется плыть за лодкой ночью. Он наверняка осознал своё безнадёжное положение, когда немного пришел в себя после побега, огляделся вокруг, а потом вернулся к острову и следил за мной, ждал удобного случая для нападения. Я заснул, он решил рискнуть…

Наверное, он шёл за мной по всплескам весла, по смутному силуэту лодки на воде, по одному только упрямству, которое иногда заменяет человеку и ум,