Странная Вилма - Лора Лей

твоем естестве или когда ты …в процессе смотрят, а? Парни-то в лавке, думаю, моралью излишней не страдают, подглядывают за твоими игрищами-то? Ой, гляньте-ка, люди добрые, как глазки-то забегали, угадала я, выходит, сладенькая? (Гликерия с др. греч. «сладкая»).

Вдова кинула взгляд на притихших законников и вспыхнула еще ярче (хотя куда уж больше?), потом воззрилась на Вилму и прорычала:

— Хорош глумиться, чего надо?

— Ну, как скажете, уважаемая… Господин Стрыков, не соблаговолите ли прокатиться до той лавки, где брат Евдокии служит, и не привезете ли его сюда? Часа хватит?

Дуняша встрепенулась, на ноги вскочила и затараторила:

— Барыня, на пролетке туды-сюды мигом обернемся! Не поверит братец чужому, я поеду!

Агафон кивнул, и они с девчонкой быстро покинули дом. Лобзиков поерзал на стуле, вдова на полу обмякла.

— Вставай, Гликерия батьковна, простынешь ишшо, цистит подхватишь. Не до постельных забав будет… — Вилма помогла опустошенной вдове сметить место «сидетельства», налила остывшего чаю и примирительно промолвила:

— Хлебни, сердешная, полегчает… Недолго осталось, решим вопросик и разойдемся, чтобы НИКОГДА — выделила она голосом — не встречаться, уразумела? Господин Лобзиков, давайте бумагу, подпишу. Только не делайте резких движений, собачки мои их не любят…

— Как прикажете, Ваша милость — промямлил нотариус и медленно подтолкнул к Вилме договор и перо.

— Ну вот, полдела сделано. Слышь, Гликерия, а насчет климакса ты подумай, я ж от души советую. И про сынков — тоже. Да и об остальном не забывай. Я не упоминала, что бью белку в глаз со ста шагов? Ну, вот сказала. А девочки мои слышат чужого за столько же… — меланхолично вещала попаданка, пряча за уверенностью откровенный блеф.

— Как ты давеча говорила-то? Твое слово крепкое? Ну, так и я не балаболка. Договорились? Ни ты — мне, ни я — тебе, и будет у нас всё тип-топ. Господин Лобзиков и бумагу сейчас о том напишет, что, дескать, стороны претензий друг к дружке не имеют, впредь ни злословия, ни членовредительства не планируем, расстаемся миром, о чем и свидетели имеются. Что здесь произошло, здесь и останется, не так ли, уважаемые?

* * *

Гликерия Блудова прокляла тот день, когда решила проучить бесовку-баронессу. Такого страху и позору она ни разу в жизни не переживала! Не то, чтобы ей не хотелось отомстить, да только было в словах и глазах этой сумасшедшей седой бестии что-то такое, от чего по спине холодок проходил, и крепла внутри уверенность, что нарушь вдова своё слово — мало ей не покажется…

«Да ну её к лешему! Век бы не видала мразь эту пришлую! Лобзикову рот заткну, сирот пусть забирает, не сдались… Но вот что она сказала про сыновей… Не приведи Господь, кто тоже додумается… Кто же меня продал-то, а? Надо проверить всех, кто-то колокол льет про меня, точно! И отойти от дел на время, взаправду, что ли, в монастырь поехать? В Коломну, в Свято-Троицкую обитель? И слухи поутихнут, и благочестие обрету… Решено! Вот прямо после завтрева и отправлюсь!»

Глава 29

Вечером в бывшем доме баронессы Штурц в Лаврушенском переулке отмечали его продажу, воссоединение семьи Колычевых, Евдокии и Евгения, отъезд Вилмы и просто день без дождя.

На столе стояла отварная картошка, политая душистым постным маслом, молодая квашеная капуста, розовато-белое, в ладонь шириной, мягкое сало, сдобренное чесноком, ржаной ноздрястый хлеб, бочковые, с хрустиком, огурцы, порезанная крупными кусками сельдь-залом (с руку толщиной, мда) с луком и семенами укропа, ароматный окорок, запеченный с яблоками гусь из кухмистерской «Закусь» (столовая, откуда можно заказать еду на вынос) и штоф (1,230 л, меньше по всему околотку не нашлось) «беленькой», охлажденный в колодце.

За этим продуктовым набором слетала в ближайшие лавки счастливая Дуняша, пока Осип чистил и варил картошку, а выжатая как лимон Вилма сидела на скамейке в запущенном осеннем саду и наблюдала за резвящимися сытыми (обломилось крошкам по шмату сырого мяса) полу-волчицами.

Рядом с ней сидел молчаливый, до конца не осознавший случившееся, молодой стройный красавец, очень похожий на Есенина, только с абсолютно отрешенным выражением лица. Ну, чисто робот.

Попаданка молчала, и парень молчал. Они находились в гармонии. Пахло прелой листвой, сыростью, отчего в душу заползала легкая грусть и хотелось или поплакать, или выпить… Так, немного, чтобы отпустило…

— Жень, что делать будете теперь? — неожиданно для обоих задала соседу вопрос баронесса.

Парень вздрогнул, повернулся к ней и недоумевающе спросил:

— Простите, барыня, Вы это мне?

Теперь уже Вилма уставилась на юношу (ну да, лет восемнадцать, не больше):

— А тут есть кто-то ещё?

— Странно, меня так никто не называл…

— Да ты что? А как обычно зовут? Или не зовут, ты сам приходишь? — пробило на хи-хи попаданку. Её вообще сегодня заносило…

— Геееня… — еле слышно протянул брат Дуняши, и тут уж Зуева не удержалась: расхохоталась звонко, весело, до слез.

— Прости, пожалуйста….Уф… Просто… Как крокодила… Ха-ха-ха! Ой, не могу! Женя, Женечка, Женюша… Сказка такая есть, про дружбу крокодила Гены и Чебурашки, смешной животинки с огромными круглыми ушами… Прости еще раз. Ох.

Парень опустил плечи, повесил голову — поник, как лютик. Вилме стало стыдно.

— Не знаю, кто тебя так назвал, но там, откуда я родом, уменьшительное от имени Евгений — Женя. Ты не знал? Или, на французский манер, Эжен — примирительно проговорила Зуева.

— Нет, не знал. Меня мама назвала, она была из дворян, обедневших, а отец служил приказчиком у Блудова-старшего… Он всегда меня так кликал… Его убили, когда он пытался драку в лавке разнять, Дуняше только пять исполнилось… Барин взял нас в дом, мама шила хорошо… Потом заболела и умерла, а мы…

— Прости… — начала было снова извиняться Вилма, но парень ее прервал:

— Нет, наоборот, спасибо! Мне нравится! Надо Дуняше сказать, она обрадуется, — юноша чуть улыбнулся, и попаданка поняла, почему Гликерия была им одержима: молодой человек был очарователен и трогателен, как олененок Бэмби, его хотелось затискать от умиления.

— Жень, слушай! Если идти вам некуда, поехали ко мне в Григорьево! Деревня, да, зато лес, речка, поля необъятные! Мужики у меня все — добрые, спокойные, самые лучшие!

— Мужики? — парень ощутимо напрягся.

— Ну да, в доме из женщин — только я, не считая моих девочек, остальные — мужчины. Взрослые, даже больше — пожилые… Жизнью не меньше тебя битые… Такой мужской монастырь с девизом «Нет бабам!». Подумайте до моего отъезда. Агафон завтра документы зарегистрирует, билеты купит, и пропади она, Москва эта, пропадом! Чтоб я по доброй воле сюда еще раз…