Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

Тело.

Мёртвый мальчик, заточённый в бесцветной жидкости. Он парит, безжизненный, с застывшим взглядом, невидящими глазами, погружённый в бесконечную агонию. Его тёмно-карие глаза, почти чёрные, сверлят тебя сквозь толщу стекла. Губы тонкие, волосы, словно щупальца мёртвой медузы, колышутся в вязкой жидкости. Ты замираешь, дрожа, молишься, чтобы это была иллюзия. Но нет.

Ты сгибаешься, твои внутренности выворачивает на пол, оставляя только сухую пустоту.

И вдруг…Ты видишь отражение.

Рука касается прозрачной стены, и внезапно ты понимаешь, что это не стекло, а зеркало. С той стороны — мальчик. Такой же. Тот самый, что покоится в колбе. Но в отражении он жив. И это ты. Мир сужается в тёмный тоннель. Тело немеет, разум тонет в вязкой, удушающей панике.

Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп!

Маленькие ступни не чувствуют боли. Не чувствуют холода. Только пустота. Как? Как милый старик — Кизляк, тот, кого они все считали отцом, превратился в монстра? Когда? Нет. Ответ прост.

Когда братьям исполнилось по пять лет. Всем двадцати пяти. Он ждал. Он растил их. Лелеял. Только для того, чтобы потом…

Резать. Колоть. Кормить ужасом. Стравливать. Погружать в ад. Сжимать их жизни в своих сухих, скрюченных пальцах, выдавливая остатки человечности.

Все мертвы.

Все.

Все!

Ты снова падаешь на промозглый, пропитанный болью пол, не в силах подняться. Ужас сковывает каждую мышцу, а горе словно чёрное море накрывает тебя с головой. За твоей спиной, в зловещей темноте отсека, лежат тела двадцати трёх мёртвых братьев. Их холодные, застывшие тела — безмолвные укоры. И теперь самое страшное — остался только ты. Единственный. Возможно, где-то ещё ждёт спасения последний… но сердце подсказывает: нет. Он тоже уже мёртв.

Ты встаёшь, дрожащий, едва держась на ослабевших ногах, и идёшь дальше.

Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп! Шлёп-шлёп!

Холод металлического пола разрывает кожу, пронзая, как тонкие лезвия льда. Торс ноет от стылого воздуха, а плечи вздрагивают от неистовых, рвущихся из груди рыданий. Почему всё изменилось? Почему мир, что когда-то был тёплым и безопасным, превратился в кошмар? Год назад Кизляк рассказывал братьям, как они будут жить на поверхности — как семья, как отец и сыновья. Он показывал старую, пожелтевшую фотографию: мужчина в широкой шляпе, два мальчика, счастливые, смеющиеся, держащие мяч и палки, готовые играть. Так просто. Так невинно. Так лживо.

А потом… потом он начал забирать детей. Один за другим. По двое. По трое. Они исчезали в темноте коридоров, и больше их никто не видел. Пока в конце концов не остался только ты.

Вспышка света. Слишком яркого, режущего глаза. Ты замираешь, застыв в мрачной тени, чтобы заглушить предательски гулкие шлёпающие шаги. Подкрадываешься, заглядываешь за угол.

Кизляк. Старый, седовласый, сухой, как иссохший корень. И… он. Братик. Последний. Подвешенный вниз головой на металлическом столе, прикованный ремнями, он дрожит, не понимая, что происходит. А Кизляк? Он держит в руке длинную, острую иглу, склонившись над беззащитным телом, словно хирург перед вскрытием.

Что-то взрывается в тебе. Как буря. Как ураган. Ты кричишь, и стены вздрагивают от твоего голоса. Волна ненависти, боли и ярости рвёт всё вокруг. Без рук. Без касания. Невидимая сила сметает столы, ломает стёкла, врезается в Кизляка, и он падает, ударяясь о жёсткий пол. И остаётся лежать без движения. Без сознания.

Братик трясётся, хлопает глазами, не понимая, что происходит. Он не знает, зачем его привязали. Не знает, почему Кизляк держал эту иглу. Почему теперь старик валяется, словно выброшенная кукла.

— Пойдём! — твой голос — хриплый, полузадушенный, но полный решимости. Ты срываешь кожаные ремни. — Нам нужно бежать!

Туннель — бесконечный, тёмный, ледяной. Пол словно живое лезвие, разрезающее босые ступни. Но теперь ты не один. Теперь вас двое. Два силуэта, дрожащие, измождённые, ползущие