Погоня за судьбой - Ди

Вернулась Софи. Грохнула кулаком по кнопке возле шлюза, и стальной люк неторопливо пополз вниз, отсекая от нас ад в ангаре. Рухнула рядом со мной на колени, вскрыла аптечку и вывалила всё содержимое на пол. Снаружи жалобно и протяжно заскрежетал металл, корабль качнулся, а я, оторвав наконец взгляд от чёрного отверстия в жёлтом скафандре, посмотрела на мою Софи. Боль в деревенеющем теле вновь отступала, всё расплывалось перед глазами, и безумно хотелось спать. Просто закрыть глаза и забыться.

Дрожащими пальцами ангел вскрывал какие-то упаковки, и ампулы, тихонько звеня, падали на металлическую сетку пола. Я попыталась протянуть руку, чтобы коснуться её драгоценного лица, но не смогла.

— Ирония… — просипела я, ловя ртом воздух — густой, как сироп. — Меня спасала мудрость… а… а убила вера…

— Никто тебя не убил! — Софи крикнула это так, будто пыталась убедить не меня, а саму вселенную. — Мы всё исправим! Мы тебя починим!

«Починим… Хорошее слово. Как про машину…»

Тело было тяжёлым и чужим. Оно отдавало последние запасы, готовясь к финальному отключению, но… это было уже не страшно. Я сделала свой рывок, выполнила предназначение, свершила отмщение и спасла друзей… «Нет, я же забыла!»

— Капсула… зарядить… — выдавила я из себя, заходясь в кровавом кашле.

Чёрт… Жизнь — опасная штука. И когда-то всё равно приходится её отдавать — эти чьи-то слова всплыли в памяти. А ещё другие. Кто-то говорил: жив тот, кто готов умереть в бою… Глупость. Жив тот, кто готов в бою отдать жизнь. За друга. За то, чтобы у него был шанс остаться человеком. За…

— Теперь всё не напрасно, — еле слышно прохрипела я. — Я люблю тебя, моя Софи… Люблю…

— Сука, ты нашла самый подходящий момент для признаний?! — крикнула она, и слёзы ручьями потекли по её грязным щекам. — Смотри на меня! Не смей закрывать глаза! Даже не вздумай!

Она с размаху вогнала колючую ампулу с чем-то жгучим мне в шею. По телу тут же покатилась искусственная волна тепла, затопив боль — и это было почти хорошо.

«А лучше момента для признания не было. Только сейчас, моя Софи, когда я почти свободна от тебя, я могу признаться. Себе. И сказать тебе вслух. Успеть. Упустив Отто… упустив Марка, так и не сказав ему, впервые успеть…»

Я изо всех сил держала глаза открытыми, и это было тяжелее любого боя — удерживать всего-то две мышцы против тяжести всего мира…

«Почему всё не так, как мне хотелось?» — пронеслось где-то на краю сознания. — «Мы же так мечтали быть вместе, хотели сбежать от всего мира туда, где нас никто не найдёт, построить собственный мир».

Но он с самого начала был обречён остаться руинами, ведь мы не строили — мы прятались друг в друге от самих себя. Ты называла это любовью и хотела, чтобы я назвала это так же, а я… Я просто позволяла. Потому что в твоих глазах я была не монстром, а спасением. И мы обе знали, что это ложь. Я просто хотела быть с тобой, моя Софи, до самого конца времён… Нет, лгала себе… лгала до самого конца, и даже сейчас лгу. Я просто боялась остаться одна…

А конец оказался здесь. Не в вечности вдвоём, а в этой вонючей, дрожащей консервной банке с дырой в боку. Не вечность, а последняя минута, когда я ещё могу лгать, что ты моё всё. Но «всё» — это то, что строят, а не то, во что сбегают от себя. И мы не пара. Просто пара людей, которые держатся друг за друга, чтобы не рассыпаться…

Василий из глубин корабля закричал, и голос его тонул в рёве двигателей:

— Скажи ей, Софи! Скажи, чтобы не сдавалась!

— Я… Я не знаю, как это сказать, — её голос был натянутой струной, которая вот-вот лопнет.

— Так и скажи!..

А я ощущала щемящую досаду; где-то далеко, на краю сознания, чувствовала новые уколы и прикосновения стерильных, пропитанных какой-то смесью бинтов; осязала, как чьи-то руки отчаянно трясут меня. Трясут, осторожно огибая, не трогая раненое. Трясут и трясут, не переставая…

— Лизочка, дыши! Ты всё сможешь! — доносился из-под водной толщи переполненный надеждой отчаянный крик Софи. — Ты обязательно справишься, ведь ты невероятно сильная! Я ещё не встречала в своей жизни никого сильнее тебя! Только не сдавайся!

Усталые, невидящие глаза, будто чьи-то чужие, закрылись сами по себе.

— Я не сдамся, пока дышу тобой, — побелевшими губами прошептала я, и слова растворились в хрипе.

Но подумала я совсем о другом.

«Нет, Софи», — думала я. — «Я не дышу тобой. Я задыхаюсь. Эта любовь была ядом, который мы пили, чтобы забыть о собственной боли… И вовсе я не такая сильная, как тебе кажется… Я очень устала. Можно я пойду, милая моя? Ты всё ещё держишь меня, потому что не знаешь, как отпустить. Но… отпусти, пожалуйста, я просто хочу, чтобы наконец наступила тишина… Отпусти нас обеих…»

Сила притяжения исчезла, и пьянящая лёгкость подхватила растерзанное тело. Последние мгновения осознанности отпечатывались в мозгу влагой на щеках, прикосновением бархатных губ и горячим дыханием на моих ресницах — словно нежная душа ангела выходила из лёгких и дарила мне своё ласковое тепло. А внутри меня ширился холод. Концлагерь для чувств, в котором мы сгорели обе.

Затихающий далёкий мир обрушился в бездонный тёмный колодец, и я провалилась в извечную пустоту…

Часть V. Бездна и росток. Глава I. Касание

Тишина была прежде всего.

Она царствовала в пустоте, простиравшейся между рождением и гибелью миров. Она была свидетельницей того, как разрывались зародыши реальностей, выплёскивая в небытие реки первозданного огня. В этом хаосе, в кипящем котле материи и антиматерии рождались силы, что сшивают ткань мироздания, и частицы — кирпичики грядущих галактик.

И всё это происходило в полном беззвучии.

Первый атом водорода, хрупкое дитя остывающей Вселенной, возник в молчании. Первые звёзды, могучие титаны, зажигали свои термоядерные печи в величественной, безмолвной пустоте. Они были огромны и прожорливы, им нужно было так много водорода, что планетам вокруг них просто не оставалось места. Они жили быстро, умирали ярко и разбрасывали по космосу пепел, из которого должны были родиться миры.

И всё это — под аккомпанемент абсолютной, всепоглощающей тишины…

Следом за ними пришли другие. Те, что научились использовать не только водород, но и углерод, азот, кислород — тяжёлый пепел первых. Их пламя горело