Погоня за судьбой - Ди

— А ведь я был удачливее того парня, Джона, — он усмехнулся одними губами. — Каково ему было превращаться в чудовище? Одному в этой тюремной камере, без надежды, без друга рядом…

— Я не могла иначе. Ты же мой друг. — Призрак вины коснулся моего плеча. — Но я не успела… освободить тебя до того, как это случилось…

— Я редко тебя хвалил. Считал, что это размягчает, — ровно, без оправданий, сказал мой наставник — уже юный двадцатипятилетний парень с серьёзным лицом. — Возможно, я ошибался. Ты — настоящий боец. Но знаешь, в чём была твоя самая большая победа?

Я пожала плечами.

— Ты не сбежала, когда во мне проснулось оно, — твёрдо сказал он — уже отрок лет семнадцати, жилистый и спортивный. — Ты могла вообще не приходить. Могла запереть дверь с той стороны. Могла убить меня смертельной дозой снотворного… Но нет. Ты вошла в клетку, чтобы быть со мной до конца. Быть со мной даже тогда, когда меня уже не стало. Это больше, чем просто долг…

Для него мягкость была слабостью, непозволительной роскошью. Он проявил её лишь однажды — глядя в лицо неминуемой гибели.

— Я просто оказалась рядом, — ответила я. — Так совпало, Рамон, это не заслуга.

— А теперь скажи мне — что за трусость заставляет тебя бежать от своего долга? От того, кто ждёт тебя там?.. Она ведь ждёт.

— Она?

— Да, — кивнул черноволосый школьник Рамон Гальярдо. — Ждёт тебя там, далеко. Но это другое ожидание, изматывающее, беспощадное. Такое, когда надежда сменяется отчаянием, а отчаяние — надеждой…

Я вспомнила Софи. Представила, как она, не зная сна, целыми днями сидит у моей койки под писк аппаратов.

— И так до бесконечности, — слегка картавя, с неестественной серьёзностью сказал смуглый карапуз лет пяти. — Пока душа не истлеет от этого ожидания. Это её ожидание — последний шанс. Твой и её. А ты здесь валяешься в пшенице, играя в вечную девочку с собакой. Это недостойно бойца.

Милая Софи, я знаю, ты меня поймёшь. Примешь любой мой выбор. Но ты так устала… Потерпи. Скоро всё кончится.

… — Помнишь Игнасио? — голос Софи прорезал звёздный мрак. — Он открыл школу единоборств для… потерянных людей. Там у него всякие бедолаги — наркоманы, бездомные… Они бросают дрянь и становятся людьми. Открыл школу после твоей… расправы над теми… Подумать только — я же тогда перепугалась до смерти, а он вдохновился, как какой-то мальчишка. Ты вдохновила идеалиста. А мне… мне не хватает такой простой веры. Жаль, ответить ему не могу. Связь тут односторонняя…

Ритмично пиликал прибор. Тяжело дышала машина, наполняя лёгкие кислородом и избавляя их от углекислого газа. Софи немного помолчала, а затем продолжила:

— Папа писал. Ждёт меня домой. Говорит, неважно, кого я выберу. Важно, что я его дочь. — Она вновь замолчала. — Слушай, а может, ну её, эту космическую романтику? Осядем с тобой где-нибудь в тихом уголке, переберёмся к берегу океана… Где нет воя этих чёртовых кораблей…

… Голос растворился в искрящемся ночном небе. Я сидела на скамейке у крыльца с раскрытой книгой и дочитывала последние страницы под рассеянным светом из оконца. Дочитаю и пойду домой. Дочитаю и пойду…

«… — Вот мы и пришли. Дай мне сделать ещё шаг одному.

И он сел на песок, потому что ему стало страшно.

Потом он сказал:

— Знаешь… Моя роза… Я за неё в ответе. А она такая слабая! И такая простодушная. У неё только и есть что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира.

Я тоже сел, потому что у меня подкосились ноги. Он сказал:

— Ну… Вот и всё…»

… — Лиза, как думаешь, что сильнее — смерть или любовь? — раздался над самым ухом голос, вырывая меня со страниц книги, и я подняла взгляд.

Рядом на скамейке сидел Отто, добрый интернатский товарищ. На нём была тёмно-синяя рабочая роба, а на коленях он держал белую подушку. Самую обычную подушку, набитую перьями. Внимательно глядя на меня, он ждал ответа.

— Смерть, — выдохнула я. — Она всё меняет. Всё, что было важно, становится прахом. Она забрала всех, и я ничего не смогла сделать.

— Но ведь смерть — это просто прекращение жизни. — Отто потёр затылок, словно помогая себе сформулировать мысль. — Какая сила в том, что что-то было, а потом вдруг перестало быть? Вот любовь — огромная мощь. Она творит шедевры, любые сложности ей нипочём… Мы ведь не исчезаем, пока нас кто-то любит, даже если нас настигла смерть…

— Может, ты и прав, Отто, но я знаю только смерть, — сказала я. — Я так хорошо изучила её, узнала со всех сторон, прониклась ею. А моя любовь к смерти делает её… абсолютной, — выдохнула я последнее слово, и дыхание смерти, ледяное облачко пара поплыло над ночным пшеничным полем.

— Значит, ты хочешь к ней? — спросил мой друг. — К своей любви?

— Пожалуй, так, — согласилась я. — Не могу же я вечно бегать от неё. Однажды придётся шагнуть ей навстречу.

Чувство упокоения сливалось воедино с гнетущим ощущением неизбежности. Бесконечные, озарённые то ярким солнцем, то незнакомыми звёздами поля и рощи вокруг дома были пустынны — только шумел одинокий ветер среди колосьев. Здесь, среди своих старых воспоминаний я никого больше не встретила и никогда не повстречаю. Этот мир был пуст. Он был только моим. И единственным местом, где я ещё не побывала, оставался дом. Но когда-то всё равно придётся вернуться туда — и увидеть лица.

Я не видела, но точно знала — за тонкой дверью, у обеденного стола сидят мама с папой и о чём-то беседуют. Рядом с третьим, пустующим местом стоит ещё одна полная супа тарелка, а под столом, подложив лапы под морду, разлёгся Джей. Вот он поднял голову и высунул смешно подрагивающий язык. Он смотрит на дверь и ждёт — он знает, что я здесь. Как все собаки в мире, он чувствует хозяйку задолго до того, как она покажется на глаза. Джей терпеливо ждал. Мой дом ждал.

— Мне пора, Отто.

Я закрыла недочитанную книгу, встала и взялась за деревянные перила…

… — Лиза, — шелестело небо, и голос был сиплым от бессонницы. — Всё те же цифры на экранах, а я держу твою руку. Холодную. Думала, от тепла моей ладони она согреется, но нет… Но я ведь знаю — ты всё чувствуешь. И лоб совсем сухой… Должна же быть в этом мире хоть капля справедливости… Хоть капля… — Небо всхлипнуло, голос ветра дрогнул. —