Совиное гнездо - Камилла Лысенко

– Это-то меня и пугает, – мрачно кивнула Анна.

Они остановились на светофоре, дожидаясь зеленого света. Как назло, табло показывало больше минуты до переключения цветов.

– В любом случае, – тихо сказала Учитель. – Майя оказалась права. Спокойное время кончилось. Что-то надвигается.

Кара хотела сказать, что они разберутся в этом и поймут, что делать, но тут кто-то со всей силы врезался ей в спину, а через секунду чья-то сильная рука крепко зажала рот.

– Не двигайтесь и молчите, – зашептали ей в ухо. – Я Вам ничего не сделаю. Просто хочу, чтобы Вы меня выслушали. Пожалуйста. Мне нужна помощь. Обещайте, что не будете применять Вашу способность. Просто кивните.

Загорелся зеленый свет. Люди двинулись на другую сторону улицы, унося в своей толпе и Анну с Данко.

Кара осторожно кивнула.

– Надеюсь, я могу Вам верить, – тихо добавил голос, и через мгновение рука исчезла.

Девушка осторожно развернулась, готовая, если потребуется, ударить или убежать, но вместо этого только удивленно застыла, разглядывая мужчину и его спутницу.

Это оказался тот самый бизнесмен, который вчера пытался затолкнуть Настю в машину.

А позади, крепко держа его за руку, стояла девушка, невероятно похожая на эту самую Настю. И на ее лице было написано глупое обожание совершенно лишенного воли человека.

– Пожалуйста, помогите, – с отчаянием сказал мужчина.

Конец первой части.

Часть 2

Воспоминания жгут руки

Квартира Данко в старом московском доме была чем-то средним между музеем, библиотекой и притоном.

С первого шага гость попадал в длинный узкий коридор, пыльный настолько, что цвет книг и предметов, хаотично покоящихся на полках, был почти неразличим. До самого потолка – высокого по-сталински – здесь тянулись ящики и открытые шкафы, в одном из которых молчаливо скалилось фантастично большое чучело панды. Покосившаяся вешалка соседствовала с кошачьим домиком, выглядевшим нелепо среди старинных томов и артефактов. Книги – издания, прекрасные и внешне, и по сути – маршировали по стенам везде, куда бы не отправился взгляд, периодически спотыкаясь то об отряд кассет с футбольными матчами, то об одинокую вазу с сухими цветами, то о непонятно откуда взявшиеся картины.

Здесь было столько всего, что Шерлок Холмс, случись ему оказаться в этом доме, потерялся бы в выводах о его хозяине и только молча прошел бы в кухню, где столкнулся бы с новыми сюрпризами удивительной квартиры. Тут его бы встретили сотни изображений сов: вышитых, вырезанных, вылепленных, вырисованных и даже выжженных на всех доступных поверхностях, а также полное отсутствие еды в холодильнике, компенсированное невообразимым количеством видов чая. Бока холодильника пестрели десятками магнитов с именами городов, где никогда не был владелец этой квартиры, а шкаф рядом был забит пустыми винными бутылками с вставленными в них оплывшими свечами.

Но вернемся в коридор; мы слишком быстро проскочили его мрачную длину, скрывающую еще как минимум две тайны. Одна из них останется за щербатой белой дверью, которую не доводилось открывать ни Анне, ни Каре, хоть они и были частыми гостями этого дома. Лишь изредка им приходилось слышать пение фортепиано и громкий женский смех, прерывающийся на вопросы и ответы, озвученные одним и тем же человеком. Диалог в монологе – вещь для случайного слушателя страшная и смущающая.

Вторая же тайна – и не тайна вовсе, на первый взгляд; всего лишь вытянутая комната, где обитает Данко. Ничего в ней нет странного и необычного, по крайней мере, если судить в масштабе всей квартиры: такие же завалы удивительных предметов, книг на самые полярные темы и прочего философского хлама в соседстве с диваном, столом и креслом. Разве может это удивить того, кто уже прошел чудной коридор? Что может тут зацепить взгляд? Разве что обилие пепельниц, старинный револьвер на стене да совершенно неуместное свадебное платье, висящее на дверце шкафа, как белый флаг. Вот и все тайны этой комнаты… на первый взгляд.

Если бы стены могли говорить, а футбольные мячи обладали способностью хотя бы азбукой Морзе простучать о том, что они видели и слышали в пределах этой квартиры; кто сидел на этом диване и какие велись разговоры на широком подоконнике; в какой компании хозяин чокался этим странным бронзовым фужером… Если бы вещи и книги обладали способностью рассказывать, они, безусловно, написали бы бестселлер.

Но вещи молчат; говорят люди.

Данко не был разговорчив, и тайны этого дома оставались при нем. Как и тайны тех, кто приходил сюда.

Все становится воспоминаниями. Данко жил на настоящем кладбище воспоминаний, и каждый предмет в окружающем хаосе был для него памятником или крестом.

Взять хотя бы кривоногий табурет, на котором сейчас без особенного комфорта расположился неожиданный гость. Никто бы не подумал, но Данко знал, что у этого табурета два неродных гвоздя, найденных как-то по необходимости в коробке на антресолях. И что, если бы не эти гвозди, табурет бы так и лежал без одной деревянной ножки, как в тот день, когда отец Данилы швырнул его, испугавшись собственного восьмилетнего сына.

– Я хочу поговорить с тобой, малой, – сказал тогда отец, усаживаясь на этот самый табурет. – Я хочу рассказать тебе. Я хочу рассказать тебе все…

Данила, одновременно испуганный и радостный, – папа так редко приходит домой вечерами, все чаще ночью, все чаще не способный ни на какие разговоры, кроме крика на мать, – жадно утыкается глазами в статную мужскую фигуру. Фигура отчего-то расплывается; мальчик моргает, фокусируя взгляд, и замечает, что отец дрожит.

– Ты должен меня понять, – говорит папа, и глаза у него раскрыты очень широко. – Ты понимаешь, ты все понимаешь. Когда я ее, Данила… Она была красивой и молодой. Вся такая упругая… Пахнет вечно ландышами… Сладкая. Сладкая. И я не сомневался. Сразу все произошло. Мы тогда с ребятами выпили немного, и я не контролировал себя. Понимаешь? Не контролировал. Просто хотел ее – и все…

Мальчик не понимал. Совершенно не понимал, о чем говорит отец. Только почему-то стало страшно и противно, будто он ковырял жука. Будто что-то очень плохо пахло. И с каждым словом – все больше и больше.

– Кто же знал, что она залетит, – продолжил отец. – Я вроде все как надо сделал. Все вовремя. Я не думал, что она может. И не видел ее потом долго. Месяца четыре.