Совиное гнездо - Камилла Лысенко

А потом она пришла к моей матери, падла. Сама пришла и все рассказала! Как-то вычислила, где я живу. Мать в крик. Как будто не я ее сын. Женись, говорит, ты виноват. Женись теперь. Наследства, говорит, лишу, если ты от сына откажешься. Женись. Я и женился. Понимаешь? Я же честно женился! Но как я мог ее полюбить после этого?

Отец раскачивается на табурете, не отводя взгляда от мальчика. Дерево скрипит. Ребенок думает, что стульчику тяжело. Даниле тоже тяжело. Но отец не думает ни о табурете, ни о сыне.

– Пухла как на дрожжах. Простоквашей какой-то пахла… Дома сидела. Говорить с собой начала. Я ее не слушал. У меня одна жизнь, понимаешь? Ну и что, что женился. Женился же! Теперь могу делать, что захочу. Вот я и делаю. Деньги есть. Знаешь, сколько красивых женщин в мире? Знаешь, как дешево они стоят?

Мальчик понимает, что папа говорит про маму. Это все, что он пока способен понять; но вот почувствовать он может гораздо больше. Как он будет потом ненавидеть себя за эту способность! Как желать от нее избавиться! Но пока ему только страшно и больно, и противно; и он не хочет больше ничего знать, но боится сказать об этом отцу.

И тогда он начинает плакать. Сначала – почти незаметно.

А мужчина говорит, не останавливаясь.

– Сегодня была такая… Я даже ее имени не знаю – и не надо. Кошка. Натурально кошка. Всего исцарапала. А эта увидела и говорит: ты с кем был? Почему не со мной? Не любишь меня, говорит. Да как я могу с ней быть, с этой коровой! Меня от нее тошнит! Не люблю! Конечно, не люблю!

Слезы уже катятся по подбородку, но ребенок не издает ни звука и глаз от отца не отводит. А тот вдруг наклоняется совсем близко, так близко, что табурет скрипит из последних сил, и доверительно говорит сыну:

– Я ведь и тебя не люблю. На самом деле, ты мне противен. Ты весь как мамаша. Глаза те же. Даже запах похож. Маленькая тварь. Но я буду продолжать покупать тебе подарки. Чтобы, если что, ты говорил, что отец о тебе заботится. Завтра тебе машинку принесу. Хочешь машинку? Я ведь должен быть хорошим отцом, иначе мать не оставит мне наследства. А ей уже недолго осталось. Ты ведь понимаешь?

И тогда Данила не выдержал и закричал. Громко, долго, страшно; кричал, пока маленькие легкие не сжались, казалось, в испуганные комочки. Он перевел дыхание, зажмурился и закричал снова, потому что видел, что отец продолжает говорить, он не останавливается, все эти ужасные вещи льются из него словно кто-то прорезал его мешочек мерзостей. И самое ужасное – Данила знал это, он чувствовал, что все сказанное было правдой.

Что-то больно ударило мальчика по плечу, заставляя упасть и захлебнуться криком. Над ним возвышался отец, дрожа как безумец и сжимая табуретку, лишенную одной ноги. Глаза у него были страшные и испуганные одновременно.

– Дьявол, – сказал мужчина. – Ты маленький дьявол. Что ты со мной сделал?! Дьявол!

Он замахнулся снова, и Данила в ужасе сжался, не прекращая молча рыдать. Но удара не последовало. Табуретка упала рядом. Дверь в комнату хлопнула.

Больше он никогда не видел своего отца.

Через неделю, скорее ощутив, чем осознав, что папа больше не придет, мальчик нашел на антресолях коробку с гвоздями и молоток. Он прибил себе три пальца до крови, но вернул деревянную ножку на место.

Данко потер пальцами переносицу.

– Табурет сломан, – ровно сказал он. – Сядьте лучше на диван, Сергей.

Они приехали в квартиру Данко, потому что она была ближе всего. Все: Кара, Анна, сам Данко, Сергей и его непонятная спутница. Идти в кафе или другое публичное место было бы верхом безрассудства; их легко могли услышать. А этот дом свои тайны хранить умел отлично.

Под стать хозяину.

– Давайте по порядку, – сказала Анна, сжимая в руках чашку с чаем. «“Колодец дракона”, – равнодушно отметил Данко. – Ее любимый сорт».

– Помогите мне, – Сергей, взъерошенный, но уже частично успокоившийся, пытался не смотреть на свою левую руку, которую по-осьминожьи оплетали белые женские пальчики. – Я знаю, что вы можете. Мне больше некуда пойти.

– Я так понимаю, это Ваше? – спросила Кара, выуживая из кармана Учителя фотографию Насти. – Было в салоне.

– Да, – не стал отнекиваться мужчина.

– А это результат? – уточнила барменша, кивая на девушку с пустым взглядом, вцепившуюся в руку бизнесмена. Дождавшись кивка, она раздраженно продолжила: – Если Вы думаете, что мы будем вытягивать из Вас каждое слово, то сильно ошибаетесь.

– Простите, – быстро сказал он. – Я просто… Мне с этим сталкиваться раньше не приходилось. Я только знал… немного. Люди говорят. Я имею в виду особых людей, тех, кто в курсе. Мне рассказал друг. Николай. У него жена такая же. Он на нее молится. Говорит, идеальная женщина. Как он хотел. Ну я и… пошел.

– Почему Настина фотография? – спросила Анна.

– Мы с ней были вместе… какое-то время. Потом она ушла. Я пытался с ней поговорить, вернуть. Она не захотела.

– И ты решил сделать себе копию? – прямо спросил Данко, не тратя времени на «Вы» и бессмысленные любезности. Честно говоря, ему уже порядком надоело происходящее; но в то же время было интересно. Он никогда не видел человека, который был готов заказать себе женщину по той феноменальной цене, которую выкатывала Вен Сюй. Женщины этого не стоят.

Знаешь, как дешево они стоят?

– Не копию, – покачал головой Сергей. – Просто ту, которая… заменит. Думал, смогу заменить. Заказал, оплатил. Боялся, конечно, но надеялся. А потом понял, что не смогу. Хотел сегодня отказаться – и черт с ними, с деньгами.

– Почему? – Данко встал из кресла, доставая сигареты, и открыл окно, усевшись прямо на подоконник. – Ты же заплатил огромную сумму. Тебе должны были сделать идеальную куклу. По всем твоим запросам. Ни к чему не придраться. Оригинал тебя послал. Так почему ты хотел отказаться от нее? Любил, что ли?

Последний вопрос прозвучал настолько издевательски, что только самый последний дурак ответил бы на него серьезно. Но Сергей ответил:

– Любил.

– Любовь, – Данко рассмеялся и уставился в окно. – Дорого же она тебе обошлась. Мог бы купить самолет и улететь от нее к