Совиное гнездо - Камилла Лысенко

Если бы только Данко хотел вообще хоть что-тознать.

За все эти годы он наслушался столько дряни от тех, кого любят десятки, сотни и даже тысячи людей; от тех, кого боготворят; кто сам считается почти святым; от лучших друзей, от братьев и сестер, от матерей и отцов… Но больше всего самой отборной грязи, приправленной комплексами, страхами, желанием выгоды и извращениями – кони, трупы, пальцы ног; кактусы, черт возьми! – Данко наслушался от влюбленных. Даже если не было никакой очевидной дряни, если даже один из них не был с другим ради выгоды или похоти, или на спор… Даже если они искренне думали, что любят друг друга, они все равно выливали на голову «возлюбленному» цистерну поразительных мерзостей. Ему столько пришлось бросить из-за нее; а она могла бы сделать карьеру; иногда ночью ей снится его друг; а он думает о том, что она потолстела, но никогда не скажет ей об этом; его мать просто кошмарна; ее мать просто отпад, если ты понимаешь…

Дрянь, дрянь, дрянь. Как бы люди не пытались любить другого, себя они всегда будут любить больше.

Данко не верил в любовь. По крайней мере, в такую, о которой пишут в книгах: в полноценное партнерство, в растворение друг в друге, в беззаветную принадлежность мыслями, душой и телом. Что-то или кто-то всегда будет стоять между людьми. Нереализованные амбиции, которые так просто свалить на другого; недовольство собой; упущенные возможности; люди, привлекательные и не очень, которых всегда так много вокруг. Даже разный уровень интеллекта или интересы. Невозможно подходить друг другу идеально; а если и было бы возможно, то как тогда избавиться от скуки? Совпадение во всем не оставляет простора для эмоций. Любой химической реакции требуется катализатор, а любовь – всего лишь химическая реакция, проходящая в соответствии с полученным жизненным опытом и личными характеристиками объектов.

Данко не презирал любовь, не отрицал ее, но относился к этому чувству снисходительно, как к чему-то априори проходящему. Как к контракту, который люди заключают между собой и с самими собой. У любого контракта есть условия. Ты мне – я тебе; ты мне – заботу, внимание, неравнодушие; я тебе – то же и что-то, что может тебе понадобиться.

Но не надо переоценивать.

На его взгляд, это было куда честнее, чем слагать стихи и строить Тадж-Махал из песка. Если бы только люди могли быть хоть немногочестнее…

Ему с его патологической честностью, введенной подкожно против его воли, не было роли в этой пьесе.

Однако тем интереснее – это всегда было почти как вызов – становилось выслушивать то, что очереднойвлюбленный говорит о предмете своих чувств, когда его касается ледяная игла Возможности.

– Воспоминания жгут руки. Расскажи мне, – сказал Данко, не отводя взгляд от подчиненного дару Сергея. – Расскажи мне все.

Он готов услышать ответ и ждет его, несмотря на то, что прошлое снова искажает фокус реальности и уносит его в воспоминания.

Она лежит на продавленном диване с видом Маты Хари, соблазнившей немецкого агента. Кроме клетчатой рубашки Данилы, скорее открывающей, чем прячущей голые бедра, на ней нет даже намека на одежду. Зато других намеков – очевидных, как и любое кокетство после часовой любви – в ее образе предостаточно. Гладкая девичья кожа присыпана пудрой румянца; глаза блестят в темноте со спокойной хищностью; улыбка ленивая, совсем не похожая на те робкие быстрые движения губ, которыми она одаривала его еще несколько часов назад; грациозные пальцы перебирают складки пледа, разглаживают его – слишком нежно для простого движения. Она старается двигаться медленно и красиво, как в фильмах, и специально по-змеиному вытягивается всем телом, когда берет со стола стакан воды. Каждое движение, как танец.

Удивительно, что способен сотворить с женщиной один час прикосновений и слов.

Казалось бы, сиди и любуйся; но Данко не оставляет в покое мысль, что она совершенно не выглядит смущенной, напуганной; абсолютно не испытывает неловкости. Ей всего шестнадцать. Разве стала бы так себя вести юная девушка, у которой ты – по ее словам – был первым и единственным?

Данко не думает даже искать физические доказательства ее утерянной невинности; он и так знает, что она лжет.

Удивительно, что способен сотворить с мужчиной тот факт, что женщина ему солгала.

И тогда он смотрит на нее со всейкристальной ясностью.

– Шестой, – радостно говорит она, и на лице ее такая гордость, будто речь идет об Оскарах или Нобелевских премиях, а не о количестве сексуальных партнеров. – Я всем говорю, что первые. Это всегда работает идеально. Все сразу так смущаются. Такие нежные становятся. Правда, некоторые перебарщивают. Твой сосед, который Игорь, вообще меня всю облизал. Мне даже стало противно. А потом таскался за мной еще два месяца. Я на него брата натравила.

Данко вспоминает Игоря, который несколько недель назад попал с двумя сломанными ребрами и кучей порезов от «перышка» в реанимацию. Вытащили, справился. Первое, о чем он попросил, когда пришел в себя, – это принести кошелек. Там было пятнадцать рублей и ее фотография.

А через две недели после выписки он зажимал в углу какую-то девятиклассницу и мерзко смеялся.

– Я выигрываю пока, потому что у меня есть схема, – продолжает рассказывать обнаженная нимфа. – Во-первых, надо правильно выбрать. Лучше таких, которые не особенно с людьми сходятся. Ну, типа тебя. Чтобы были одинокие и непонятые, но не слишком зажатые, а то до дела так и не дойдет. Потом надо смотреть. Где-то недельку. И всегда смущенно улыбаться. Потом просишь помощи… в какой-нибудь фигне. Вот у тебя с математикой просила. Ха! Мне эта математика сдалась! У меня отец аналитик! Потом всякий скучный период с обнимашками и признавашками. Меня в нем только одно радует – подарки дарят. У меня всегда дома свежие цветы есть. Только ты мне не дарил! Я даже обиделась на тебя. Принес какую-то книжонку…

«Книжонкой» было раритетное издание стихов Сергея Есенина, которого она якобы любила, 1918 года с дарственной надписью от автора, адресованной прабабушке Данилы. Прежде чем решиться достать его из шкафчика матери и подарить книгу этой нимфетке, Данко успел несколько раз почувствовать себя поганым вором.

– Ну а потом все просто. Главное – вовремя сказать, что ты девственница и что он у тебя первый. Я сначала наоборот говорила, но это как-то не очень работает. Все хотят быть первыми. Вот и ты хочешь. Поэтому у меня уже шестеро за полгода, а у