Совиное гнездо - Камилла Лысенко

Не прошло и десяти минут, как художница с напряженной улыбкой сдернула рисунок с мольберта и вручила Саше, пристально следя за ее лицом.

Александра хотела сначала поблагодарить ее, но «спасибо» застряло в горле, когда она опустила взгляд на картину.

Вернее было назвать это шаржем. Очень искусным – и очень злым. Такое мог бы нарисовать только человек, наделенный настоящим талантом и к тому же ненавидящий вас всей душой. Резкие, грубые линии саркастично изгибались, обнаруживая на бумаге каждый Сашин недостаток. Лоб получился огромным; при желании на него можно было бы посадить самолет. Щеки торчали, как две полные луны. Глаза можно было бы назвать прекрасными, если бы не мультяшно-гротескные ресницы, намалеванные короной. Нос, по сравнению с другими чертами лица, казался настолько незначительным, что его хотелось пожалеть. В целом рисунок показался Саше настолько правдивым и отвратительным одновременно, что в носу неожиданно защипало.

А потом она заметила приписку, сделанную летящим бисерным почерком:

«Как ты вообще можешь идти рядом с ним?»

Когда Саша в бешенстве подняла глаза на художницу, та выдернула из сумки небольшой холст, на котором был изображен – вне всякого сомнения – сидящий в кресле Амадео. И он выглядел настолько роскошно, что щипание в носу сменилось на чистую, холодную, расчетливую злость.

Все, чего она сейчас хотела, – отомстить за эту ревнивую рисованную ложь. Наказать. Унизить.

«Некоторые могут все», – прозвучало в голове.

Саша сама не поняла, как выпустила из рук поганый рисунок; как быстрым движением стащила с головы «крабик» и растрепала волосы, смотря прямо на художницу. Лицо у той почти сразу расслабилось, словно растеклось; в глазах застыло знакомое уже Саше детское выражение. Казалось, она сейчас пустит слюну.

Это выглядело жалко. Но этого было мало.

– Рисуй теперь, – приказала ей Саша. Художница не двинулась, непонимающе смотря на нее. – Я хочу, чтобы ты рисовала. Ну!

– Она глухонемая, – как сквозь пену донесся равнодушный голос Амадео. – Я знаю их язык. Сделай вот так и повтори вслух медленно.

Он положил ладонь на грудь, потом дважды ударил в нее большим пальцем, указал на художницу и сделал двумя пальцами жест в воздухе, будто рисовал зигзаг. Саша повторила, не задумываясь, и еще раз громко произнесла приказ. Художница рванулась к кистям так быстро, что едва не уронила мольберт.

Через двадцать минут Саша садилась в машину Амадео, прижимая к груди заботливо упакованный портрет. Самый лучший, искусный и восхитительный портрет, который только можно пожелать. Весь образ изображенной там красавицы был будто наполнен светом. Нередко в следующие годы Саше придется слышать удивленные восхищения случайных зрителей этого шедевра.

«Так сможет нарисовать только влюбленный человек», – скажут они и будут правы.

Медноволосая художница с Чистых Прудов была до фанатизма одержима Сашей целых двадцать минут.

В машине они молчали. «Лексус» уже практически подлетел к Сашиному подъезду, когда девушка вдруг сказала:

– Откуда у нее был твой портрет?

– Видимо, она рисовала с фотографии, – ни единого следа волнения в голосе. – Когда-то я недолго работал моделью. Фото разошлись по пабликам в социальных сетях.

Машина мягко въехала во двор. Саша снова нарушила тишину:

– Я использовала Возможность не в тренажерном зале Регистратуры. Что теперь будет? Меня накажут?

Амадео припарковал машину у подъезда и повернулся к ней.

– Я из Регистратуры. Я был рядом. Все условности соблюдены.

Он осторожно взял портрет из рук девушки и разорвал упаковочную бумагу. В сумеречном свете фонарей лицо нарисованной Александры казалось еще более неземным.

Амадео взглянул на оригинал. Его зрачки были расширены до предела; глаза казались почти черными.

– Ты была просто потрясающей, – сказал он и поцеловал Сашу.

Забытый холст мягко скользнул под сиденье «Лексуса».

* * *

Александра, должно быть, уже видела пятый сон, когда роскошный автомобиль Амадео остановился во дворике на Парке Культуры. Дорогие ботинки мягко простучали по обшарпанной лестнице, ключ плавно провернулся в двери, и Амадео вошел в квартиру, на ходу стягивая шарф.

Мастерская была разгромлена. Сломанный мольберт валялся поверх этюдника; кресло было перевернуто, роскошная ткань сбита комом. Половина полотен оказалась изрезана; еще половина была небрежно отвернута к стене. Фотоаппарат с разбитым объективом валялся рядом.

Марта сидела прямо на полу и сосредоточенно ломала кисти. Пучком они не ломались – эти прочные дорогие кисти, которые подарил ей сам Амадео; приходилось уничтожать их по одной. Набор профессиональных карандашей покоился тут же. В темноте раскатившиеся по всей комнате художественные инструменты напоминали кости сюрреалистичного животного.

Амадео остановился, разглядывая хрупкую спину, даже тень которой казалась эфемерной; медные волосы, волной скользящие по спине. Марта его не заметила – пока. Амадео прошел к перевернутому креслу и вернул его в законное положение.

Он был в бешенстве.

Через секунду Марта беззвучно вскрикнула от боли, роняя недоломанные кисти и хватаясь за волосы. Ее руки нащупали крепкие мужские пальцы. Амадео сжал хватку еще больше и с силой потянул медный хвост вверх, заставляя художницу встать.

Он дождался, пока она повернет к нему лицо. Ее руки все еще пытались освободить волосы из захвата. Он легко перехватил худые запястья второй ладонью.

Глядя ей прямо в глаза, он стал говорить – медленно, четко, давая ей прочесть каждое слово по губам.

– Ты устроила мне сцену. Ты едва не разрушила всю мою игру. Ты посмела подойти ко мне на людях. И не просто подойти, а показать, что знаешь меня. Ты хотела выставить меня идиотом?

Марта задрожала, шевеля губами и силясь отрицать его слова; но он и так знал, что она хочет ему сообщить.

– О нет, нет, у тебя была гораздо более романтичная причина. Ты меня ревновала. Ты… посмела… меня… ревновать. Будто я принадлежу тебе. Будто я вообще кому-то принадлежу.

Она старалась высвободить руки, но он перехватил их двумя руками, наконец-то выпустив ее волосы. Радовалась она недолго. Амадео с силой приложил ее к стене – Марта беззвучно проглотила воздух – и поднял ее руки над головой, фиксируя захват.

– Я дал тебе эту квартиру. Я дал тебе эту мастерскую. Я даже позволил тебе меня рисовать. А что сделала ты? Подставила меня. Позволила себе ревновать меня, будто я твой. А потом пришла сюда и разгромила все, что я дал тебе. Ты хочешь, чтобы этого не было? Хочешь, чтобы я вернул тебя назад? Сжег все твои