Совиное гнездо - Камилла Лысенко

смыслы и тасует правду. Раньше Чистые пруды назывались Погаными болотами. В них сбрасывались отходы всех близлежащих мясных лавок и боен, а их тут было множество на Мясницкой улице. Там, где сейчас Главпочтамт, располагалось имение Меншиковых, но никого особенно не волновало, что водоем рядом с ним заброшен и воняет. Пока не появился князь Александр Меншиков, который обладал интересной Возможностью – видеть в воде варианты будущего. Но вода должна была быть природная, живая.

И вот болота по его приказу чистят, превращая в Чистые пруды. Меншиков потихоньку ходит к ним ночами, смотрит будущее. Через пару лет становится практически правителем России – за спиной Екатерины Первой. Уважаемый человек… Однажды ночью он увидел в воде сибирские дали и карету, где умирает его жена. И испугался. Плюнул в воду; говорит, как были погаными, так и остались! Колдовство, говорит, не верить в него – и все дела! А на следующий день был лишен имущества и сослан в Сибирь с семьей, где и умер. Княгиня умерла по дороге, как и было показано. Говорят, до самой смерти Меншиков отказывался использовать Возможность. Боялся еще что-то увидеть. От этого, видимо, и преставился. А пруды так и остались Чистыми.

– А знаешь, – вдруг признается Саша. – Я его понимаю. То, что он боялся Возможность использовать. С одной стороны, такая власть… Видеть будущее. Но с другой стороны… То, что он видел, он не мог изменить. Никак. Стоит ли тогда знать, если не можешь изменить?

Амадео смотрит на нее с лукавым пониманием.

– А ты, – спрашивает. – Ты чего боишься? Что тебе скажут «нет» и обрекут на боль и смерть?

Они выходят из сквера и приближаются к небольшой неровной площади вокруг памятника Грибоедова. Сегодня здесь народу немного; только одинокая рыжая художница разложила на мраморных бордюрах яркие картины, с которых на Москву смотрят никогда не существовавшие люди.

– И этого тоже, – Саше отвечать тяжело. Она задавала так много вопросов; так старалась казаться сильной, достойной этого нового мира, в который попала; достойной этого элегантного мужчины, который стал ее поводырем и, видимо, хотел бы стать чем-то большим. Он позволяет ей то, что недоступно другим, он говорит с ней свободно. А что она? Мямлит о своих страхах, как восьмиклассница на первом свидании. Что он о ней подумает? Лучше сразу замолчать, замять тему. Только не признаваться в этом постыдном, в этом слабом, в этом недостойном. Саша чувствует себя водолазом с командой единомышленников перед погружением к затонувшим кораблям, полным золота; вот только как сказать им, что она боится воды?

Но Амадео смотрит на нее спокойно и уверенно, и по его молчанию она понимает, что отвертеться от разговора не получится.

– Ладно, – вздыхает она. – Хорошо. Да, я боюсь, что кто-то скажет мне «нет». Но еще я боюсь, что заставлю кого-то делать нечто, что он не сможет. Случайно заставлю, по незнанию. И стану причиной его боли и смерти, понимаешь?

– Дай догадаюсь, – щурится Амадео. – И ты приняла гениальное решение. Использовать свою прекрасную, редчайшую, как чертов красный алмаз, Возможность только по минимуму? Только в тренажерных залах, как сказано в Инструкции. Только по необходимости. И просить только о том, что точно можно исполнить. Собираешься приказывать людям завязывать тебе шнурки? Или дышать в твоем присутствии?

Саша сконфуженно отворачивается. Вообще-то, она собиралась приказывать говорить скороговорки. А что? Оригинально, несложно и полезно. Для дикции.

Амадео смеется. Громко, на весь Чистопрудный бульвар. Прохожие оборачиваются, с удивлением глазея на красивого мужчину, запрокинувшего горло навстречу солнцу.

Художница, до этого занятая работой над очередным полотном, поднимает голову и роняет кисти. Ни Саша, ни Амадео не замечают, как она сначала дергается к своим полотнам, принявшись судорожно их опускать и прятать, но вдруг разворачивается, всматривается внимательнее в девушку рядом с Амадео. Грудь ее поднимается быстро-быстро, будто она только что бежала, но рыжая портретистка не двигается с места и лишь переводит глаза, как маятник на часах: тик – на мужчину, так – на картины, тик – на девушку, так – на картины.

Отсмеявшийся блондин вдруг мягко берет Сашины руки в свои и заглядывает ей в лицо, любуясь смущенным румянцем.

– Не верю, – в Амадео все еще звучат осколки смеха. – Не верю, что такая потрясающая и умная девушка, как ты, Александра, откажется использовать то, что ей подарила сама природа. Не верю, что ты будешь растрачивать свой невероятный потенциал на шутовские фокусы по расписанию. Это все равно что… если бы старик Хемингуэй писал сюжеты для «Здоровой Москвы», отказываясь использовать перо для создания «Фиесты»! Ты особенная. И люди вокруг тебя никогда не станут такими особенными, как ты. Даже многие альтернативные люди. Ты уже выше их, лучше, сильнее – по праву рождения. Сравни Возможность той же самой Сони и свою. Если она – ошибка природы, то ты – ее новый шедевр. Это прогресс, эволюция. Ты – новое поколение, новый вид человека. И ты должна использовать крылья для самого крутого пике, если родилась птицей. Так устроен мир. Понимаешь?

Саша, окончательно смутившись, буркнула что-то среднее между «да» и «ладно, хватит». Амадео погладил ее маленькие изящные руки с аккуратными полумесяцами ноготков и, не выпуская их, потянул девушку дальше, к Мясницкой улице. Они успели пройти всего несколько шагов, когда перед ними словно из воздуха материализовалась рыжая художница с планшетом и карандашом в руках.

Если бы Саша в тот момент не была так занята рассуждениями о причине, по которой Амадео все еще держит ее ладонь, она бы заметила, как на лице мужчины промелькнули сначала удивление, а потом недовольство, переходящее в злость. Он потянул Александру влево, пытаясь обойти неожиданное препятствие, но художница вдруг очень настойчиво уперлась рукой в Сашино плечо. Не дожидаясь вопроса, портретистка быстро что-то написала и развернула планшет к девушке.

– Хотите меня нарисовать? Бесплатно? Почему? – удивилась та, прочтя написанное. Художница только пожала плечами и поманила ее к мольберту. Заинтригованная, Саша бросила извиняющийся взгляд на Амадео, отметив, что мужчина стал немного напряженнее, и пошла следом за рыжей портретисткой.

Художница творила недолго. Ее руки летали над бумагой, будто живя отдельной жизнью. Медные волосы ловили блики заходящего солнца и делали хозяйку похожей на Медузу Горгону. Глаза цвета ржавеющей стали метались между рисунком и натурщицей, ощупывая Сашу быстро и жадно. Напряженная складка над бровями не разгладилась, пока художница не сделала последний штрих.

Все это время