Совиное гнездо - Камилла Лысенко

– Данко, – одернула его Анна. – Прекрати.

– Я всего лишь сказал правду.

–Я всего лишь сказал правду, – упрямо повторил четырнадцатилетний Данила, продолжая прожигать взглядом директора.

–Нет, Багров, ты подставил школу, – ответил Виктор Павлович. Очки в оправе-невидимке, казалось, были готовы лопнуть на его широком красном лице. Может быть, поэтому директор все-таки снял их, прикрыв глаза, и начал протирать краешком галстука. – Вот что мне теперь с тобой делать?

–Я сказал правду.

–Да кому нужна твоя правда! – разозлился директор. – Ты же радоваться должен был! Вам хотели помочь. Вам заранее дали задания олимпиады, чтобы вы могли подготовиться. Не уронить честь школы. Математический лицей номер восемьдесят три всегда побеждает на олимпиадах. У нас самые лучшие преподаватели. Самые умные дети. Самая! Безукоризненная! Статистика! Да тебе же шанс дали без экзаменов в лучшие вузы попасть! В руки дали! А ты что?

–Это нечестно, – твердо произнес подросток. – Все эти статистики и победы. Это неправда. Вы ведь всегда… Вы ведь всегда давали задания раньше!

Директор негодующе поднял взгляд на наглого мальчишку, но вдруг осекся. Глаза его остекленели; зрачки расширились. Он выпустил очки из рук – стекла звякнули по полу – и заговорил, быстро, фанатично:

–Да, давал. И по математике. И по физике. И по химии. И взятки давал. Знаешь, сколько стоит достать задания олимпиады? Но я не сам платил, конечно. Я брал из денег школы. И себе тоже, конечно, брал. Это же просто. Это же очевидно. Чем лучше статистика, тем больше учеников. Тем больше стоимость обучения. Нам нужна идеальная статистика. Мне намекнули, что продадут «Голубую гимнастерку». Нам нужна идеальная статистика.

–Гимнастерку? – не понял Данила.

–Да! – воскликнул директор и вдруг сорвался с кресла, словно переспелый гранат с ветки. – «Голубая гимнастерка»! Она будет здесь!

Смешно скрючившись и постоянно оборачиваясь, Виктор Павлович просеменил к репродукции «Опять двойка», висевшей на стене, и сдернул ее с крючка. Нитка лопнула; директор, не раздумывая, сунул полотно в руки Даниле. На стене за ним обнаружился сейф, из которого мужчина торжественно вынул красный бархатный альбом, в котором оказались марки.

–«Голубая гимнастерка», – сказал он. – Это пятнадцать тысяч. Не рублей, конечно же. Я ее хочу. Я ее так хочу. Поэтому должна быть идеальная статистика. А ты мне ее портишь. Я так зол на тебя! А знаешь что… Я тебя выгоню. Точно! Я тебя выгоню! За курение, например! Не будет тебя – будет идеальная статистика!

И директор засмеялся, продолжая трясти своим альбомом и не отводя взгляда от Данилы. Он был счастлив до безумия – в прямом смысле. Подросток потихоньку встал и попятился к двери.

–Выгоню! – продолжал повторять директор. – Выгоню! И будет идеальная статистика! Будет «Гимнастерка»! Будут дети, много детей! И будет идеальная статистика!

Данила выскочил за дверь, все еще прижимая к себе картину.

Опомнился он уже в собственной комнате, когда прислонил полотно к дивану. Картина там так и осталась.

Данко смотрит на полотно. Воспоминания отпускают тяжело; реальность возвращается медленно, почти незаметно обретая сегодняшние цвет и форму. Вот ты еще там, пристраиваешь новенькую картину к мягкой стенке, а вот смотришь, как проявляется трещина на раме – глупая трещина, полученная в результате очередной глупой истории.

Голову немного повело, то ли дело в том, что он практически не ел ничего со вчерашнего вечера, то ли Возможность заскучала без использования, но, чтобы восстановить ясность разума, потребовалась почти минута.

Звук вернулся так резко, словно соединили провода.

– …на губах еще не обсохло! П…индюк мелкий! Не надо мне рассказывать, как я жить должен! Ты пойми, с кем ты разговариваешь!

Задел, надо же. И не хотел задеть, а задел. Простой интерес. Простая правда. А он разошелся. Звучит как барабан. Не глубокий шаманский, не из тех даже, что на кухне под столом, – тамтамов; нет, звук плоский, злой и громкий, какой выходит из-под рук подростка, тайком стучащего по барабанной установке в комнате брата. Бум-бум-бум; а потом пауза на прислушаться – и снова бум-бум-бум.

Вступила перкуссия. Рейнстик, «шепот дождя». Шшшух… Баланс и гармония. Анна.

– Успокойтесь, Сергей. Мне кажется, Вы слишком сильно реагируете на в целом невинное замечание, – шшшух.

– Я совершенно спокоен! Я просто хочу, чтобы этот понял, о чем я говорю! – бум-бум-бум.

– Будьте любезны держать себя в руках, – о, а вот и виолончель. Почти звенит от напряжения, еще чуть-чуть бы – и лопнет струна; но нет. Выдержка у нее – королям на зависть.

– Какой концерт, – пробормотал Данко. Люди перед его глазами будто плавились, перетекали и множились. С каждой минутой он чувствовал себя все более пьяным, все более размытым; еще немного – и он распадется на атомы, уйдет в состояние полузверя, неспособного ни на связную речь, ни на самые простые мысли. Пока, по чистой случайности, не применит Возможность и не сможет снова ощутить себя человеком.

Его состояния никто не заметил; только Сергей, окончательно озверев, снова повернулся к нему.

– За языком следи. Ты меня понял, парень? – процедил он.

– Кристально, – ответил Данко и поднял на него глаза.

Все. Сознание прояснилось сразу же, будто собралось по кусочкам, стоило только Возможности в нем ухватиться за взгляд Сергея. Данко смотрел и видел, как становятся прозрачно-стеклянными глаза с ранними морщинками; как цепкое выражение их дуреет, смягчается; ресницы раскрываются широко, приглашающе, будто бы гостеприимный хозяин распахнул ворота.

Кто-то должен потерять контроль, чтобы Данко мог его вернуть. Кто-то должен захмелеть, чтобы Данко мог почувствовать себя трезвым. Его Возможность, как кристально прозрачная жидкость-дурман, плещется в нем, отравляет, медленно пьянит, доводит до помрачения, до потери рассудка, пока он не позволит ей выплеснуться из глаз в кого-то, кому не повезло. И там-то уж она раскроется, повеселится.

Это у Данко есть иммунитет против ее хмеля – он всего лишь пьянеет, всего лишь морально распадается до состояния зверя. Но в любом другом человеке Возможность Кристальности работает получше сыворотки правды: она не заставляет говорить, она заставляетзахотеть говорить обо всем, даже самом сокровенном, грязном и тайном. Вернее, в первую очередь об этом: как выяснил Данко за годы его жизни с Возможностью, люди почему-то стараются вывалить эту информацию вперед любой другой. Будто бы то, что они никогда никому не рассказывали, весит больше, чем то, что они всегда готовы сообщить.

Периодическое опьянение без вина на ровном месте – неприятно, но контролируемо; смешная, казалось бы, плата за Возможность узнать любую информацию,