Делец - Дмитрий Шимохин

Разговоры за ближайшими столами стихли. Десяток пар глаз уставился на меня.

Сухой господин медленно повернул голову. Его немигающий, холодный взгляд уперся в меня.

— Юноша, вы не ошиблись дверью? — произнес он скрипучим голосом. — Или пришли наниматься в фельетонисты?

Народ заулыбался, предвкушая спектакль.

Мужчина рядом с Чеховым подался вперед и с любопытством уставился меня. А сам Чехов едва заметно склонил голову, наблюдая за происходящим.

Я тут же улыбнулся.

— С моим-то рылом и в калашный ряд? — хмыкнул я. — Куда уж нам, сиволапым! Это ж как в той истории про тюрьму пересыльную…

— Ну-ка, ну-ка? — оживился кто-то из толпы.

— Загоняют, молодого арестанта в камеру к сидельцам, — начал я рассказ. — Парень в слезах, сопли по лицу размазывает, кричит: Братцы, пятнадцать лет каторги впаяли! Ни за что! А старый сиделец, смотрит на него и хрипит: Врешь, щегол. Ни за что десятку дают.

По залу прокатился смешки.

— Отлично! — Полноватый с размаху хлопнул себя по колену, откидываясь на спинку стула. Его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ай да шельмец! Еще знаешь?

— Знаю, — пожал плечами. — Привели конокрада к судье. Тот молоточком тюк и сурово так: Даю тебе десять лет каторги. Мужик падает и воет на весь зал: Ваше благородие, да мне ж семьдесят годков ужо, я столько не проживу! А судья в папочку бумажки складывает и ласково отвечает: Ничего, голубчик. Ты отсиди, сколько сможешь, мы ж не звери.

Чехов мягко хмыкнул, выдавая оценку хорошей шутки. Журналисты вокруг загоготали во весь голос. Дверь кабинета в глубине зала приоткрылась, и оттуда выглянул солидный мужчина. Видимо, редактор, прислушиваясь к суете.

Поймав кураж, я тут же добил их третьим:

— Поймали городовые мужика, что на заборе углем написал: Полицмейстер — вор и дурак. Притащили в участок, пристав орет, кулаками машет: Ты что ж, мерзавец, про нашего полицмейстера такое пишешь⁈ А мужик голосит: Помилуйте! Я ж не про нашего, я про московского! Пристав его по мордам хрясь: Врешь, скотина! В Москве полицмейстер взяточник и пьяница, а дурак и вор — это наш!

В редакции повисла секундная пауза, после которой грянул настоящий взрыв. Журналисты грохнули так, что, казалось, стекла в окнах задребезжали. Кто-то утирал слезы с глаз платком, кто-то от хохота уронил голову. Редактор в дверях сотрясался всем своим немаленьким животом. Даже сухой, как вобла, неожиданно поперхнулся дымом собственной сигары. Закашлявшись, выдавил из себя каркающий смешок и сухо хлопнул ладонью по столешнице.

— Однако! — скрипнул он, промокая губы платком. — Умыл старика, признаю. Так что же ты тут забыл, юноша. С такими-то талантами?

— Дело есть, господа, — произнес я. — Ищу журналистов. Тех самых, что пишут под псевдонимами В. Д., Чехонте… и Оса.

Чехов достал из нагрудного кармана очки и принялся протирать их платком. Губы его тронула улыбка. Пухловатый рядом довольно хмыкнул, потирая ушибленное от хохота колено.

— И о чем вы хотели поговорить, юноша? — Бархатистый бас Антона Павловича легко перекрыл редакционный гул. — С загадочным В. Д., Осой и со мной? Позвольте представиться. Я — Антон Чехов он же Чехонте. Этот неугомонный господин и есть В. Д. то есть Влас Дорошевич. А наш строгий ценитель изящной словесности Виктор Петрович Буренин — Оса.

— У меня есть для вас жареное, господа, — хмыкнул я. — Только со сковородки. Пахнет грандиозным скандалом, не меньше.

Буренин по-стариковски хмыкнул. Его губы скривились в презрительной усмешке.

— Жареного мне и в своей редакции хватает, — отмахнулся он, мгновенно теряя всякий интерес. — Пусть молодежь в этой грязи ковыряется.

Он демонстративно отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.

Зато Дорошевич отреагировал как пиранья на кровавую юшку. Дряблое лицо репортера хищно заострилось. Стул жалобно взвизгнул по паркету и едва не рухнул, когда Влас Михайлович резко вскочил на ноги.

Тяжелая, потная рука цепко ухватила меня за плечо.

— Антон, иди сюда! — коротко бросил он Чехову, дернув меня в сторону полутемного коридора.

Хватка у репортера оказалась на удивление крепкой. Дорошевич уверенно проволок меня мимо снующих наборщиков, толкнул обшарпанную дверь и впихнул в свою личную каморку.

Крохотный кабинет больше напоминал макулатурный пресс. Газеты громоздились на подоконнике, стульях и самом столе вперемешку с гранками и пустыми стаканами. Чехов неслышно зашел следом, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Влас Михайлович дождался щелчка замка, отсекающего шум редакции. Затем грузно уселся прямо на край стола, нависая надо мной.

— Ну, выкладывай, что у тебя там, — жестко, без предисловий рубанул он. И запомни: — Если соврал, уши оборву.

Антон Павлович чуть прищурился, при этом он окончательно потерял светскую расслабленность, внимательно меня осматривая.

Я выдержал этот взгляд.

— Оставим балаган для публики, господа, — заговорил я сухим тоном, от которого Дорошевич удивленно приподнял бровь. — Речь о приюте имени покойного князя Шаховского.

— Знакомая вывеска, — хмыкнул Влас Михайлович. — С ним, кажется, скандал был связан. Управляющий сбежал, оставив любовницу. Этакая до ужаса банальная семейная драма.

— Банальная? — жестко отрезал я. — Мирон Сергеевич не просто сбежал, а выгреб казну приюта до последней копейки. Кинул всех, оставив после себя лишь ворох проблем и долгов.

Журналист перестал покачивать ногой.

— Ваша братия с удовольствием раздула скандал, — продолжил я, чеканя слова. — Вы вылили ушаты грязи, и председательница, Анна Францевна, оказалась в самом эпицентре этого позора. Женщину растоптали, и она закрылась в особняке, отбиваясь от слухов, после чего впала в жесточайшую меланхолию.

Чехов задумчиво потер подбородок, не сводя с меня глаз.

— Но самое мерзкое не это, — рыкнул я. — Хуже всех себя повел остальной попечительский совет. Все эти люди, называющие себя меценатами, узнав о скандале, просто умыли руки.

Дорошевич нахмурился, подаваясь навстречу.

— Они испугались за свою репутацию. — Мой голос лязгнул металлом. — Бросили приют и забыли про сирот. Денег нет, еды почти не осталось. Сотня детей была брошена на произвол судьбы. И плевать, что они пухли от голода в тот момент. Ха, всего лишь сиротки. Зато каков скандал!

Дорошевич и Чехов мрачно переглянулись, для них история Мирона была лишь пикантным скандалом на страницах газет. О том, что за этим последовало, и о случившейся трагедии они даже не догадывались.

Антон Павлович машинально потянулся во внутренний карман