Делец - Дмитрий Шимохин

Резким жестом я остановил его на полпути.

— Уберите деньги, Антон Павлович, — ровно произнес я. — Я не за жалостью и подаянием.

Дорошевич коротко хмыкнул, явно оценив мою гордость.

— Нам нужна правда на страницах газет. Защита от травли и возможность встать на ноги.

Переведя дыхание, я продолжил:

— Директор сбежал, но на его месте остался учитель, Владимир Феофилактович. Он принял удар на себя, залез в долги, но хоть как-то смог обеспечить приют. Ни кто с голода не умер. Мы сами взяли управление приютом. Девочки занимаются кухней, парни тянут хозработы и следят за порядком.

Сделав паузу, чтобы информация улеглась, я добавил веский козырь:

— Купец Прянишников уже отпускает нам хлеб. Он своими глазами видел, что приют не гнездо порока, как расписали ваши коллеги. Это дети, которые зубами выгрызают право на жизнь.

Сунув руку за пазуху пальто, я извлек сложенные вчетверо листы. С легким шелестом прожект реорганизации лег на стол, прямо рядом со стаканом остывшего чая.

Журналисты синхронно склонились над документами, и Влас Михайлович недоверчиво подцепил верхний лист.

Организация столярных мастерских, новая швейная артель, потом запуск гальванической линии. Все это могло обеспечить выход на полную самоокупаемость.

Они читали и вникали в каждую строчку, иногда переглядываясь.

Дорошевич медленно поднял голову и впился в меня взглядом.

— Ты сам это придумал, парень? — тихо спросил он.

— Жить захочешь — еще и не так раскорячишься, — криво усмехнулся я, уходя от прямого ответа. — Но писал не я. У нас директор весьма умен.

Я ткнул пальцем в бумагу, перехватывая инициативу.

— Смотрите сюда. Гальванические и слесарные мастерские. Мы не просто клепаем табуретки. Часть прибыли идет на окупаемость приюта, а часть на личные счета воспитанников. Девочки на кухне не просто котлы драят, а учатся кулинарии по-настоящему. На лето мы запланирован выезд на свою дачу, хотим устроить огороды, самостоятельно выращивать продукты для приюта.

Дорошевич снова впился глазами в текст, его губы беззвучно шевелились. Чехов, наоборот, откинулся на спинку стула, задумчиво барабаня пальцами по столу.

— Это же совершенно новый подход, — наконец прервал тишину Антон Павлович. В его басе зазвучало неподдельное уважение. — Не казенная богадельня, плодящая иждивенцев, а трудовая коммуна в духе передовых европейских идей.

— Песталоцци! Роберт Оуэн! — взорвался Дорошевич, спрыгивая со стола. Он начал нервно мерить шагами крохотную каморку. — Это же здравая идея! Если такое получится осуществить, нужно тиражировать повсеместно!

— Идеи хорошие, — скромно кивнул я, натягивая личину благородного посланника. — И все это держится исключительно на порядочности нашего Владимира Феофилактовича. Но, господа… Идеями сыт не будешь.

Пора было переходить к грязной части марлезонского балета.

— Мы разослали прожект сильным мира сего. Тем самым, что так любят позировать в ваших газетах в роли спасителей отечества. — Мой голос стал сухим и жестким. — Купец Хромов. Барон фон Шталь. Княгиня Белозерская.

Дорошевич остановился, вопросительно вскинув брови.

— И что же благодетели? — с легкой иронией спросил Чехов.

— Отвернулись, как от прокаженных, — я сцепил руки в замок. — Даже не ответили. Наверно их репутация бы пострадала!

Я подался вперед, понизив голос до доверительного шепота.

— Знаете, Антон Павлович, почему барон фон Шталь не ответил? Потому что он нищий. Вся его показная роскошь мыльный пузырь. Весь в карточных долгах, а отдавать нечем, зато как распинается в столичном комитете по общественной нравственности. А сам тайно содержит молоденькую балерину из кордебалета на Офицерской. Купец Хромов, тоже то еще поборник нравственности, имеет две тайные квартиры, куда ему привозят совсем юных девочек. Он их там поит шампанским прямо из туфелек, и чем заканчивается сами понимаете. Не институтки Княгиня Белозерская на прошлой неделе в глубокой тайне заложила фамильное серебро и жемчуг ростовщикам на Гороховой. Спасает своего недросля в гвардии, чтобы его оттуда не поперли с позором.

Чехов удивленно приоткрыл рот, а глаза Дорошевича стали размером с два медных пятака.

— Откуда… откуда у тебя эти сведения? — хрипло выдавил Влас Михайлович.

— Мир тесен, а прислуга болтлива, — отрезал я. — Но это всё мелочи, господа. Настоящая проблема в другом.

Я сделал паузу.

— Пока эти святоши трясутся над своей репутацией, генерал Зарубин решил действовать.

— Который жандарм? — нахмурился Чехов.

— Он самый. Генерал не просто не дал ни копейки. Он хочет закрыть приют к чертовой матери, видите ли, не по уставу там ходим. Не по уставу живем. Зарубин уже сколотил комиссию и готов сотню детей вышвырнуть на мороз прямо сейчас. Раскидать по казенным клоповникам.

— Да как же так⁈ — Дорошевич побледнел от ярости, его кулаки сжались. — Это же… Губить такое начинание! Разве это по-христиански⁈

Даже невозмутимый Чехов потемнел лицом. Его челюсти плотно сжались, он явственным образом закипал от возмущения.

— И знаете, кто единственная встала на нашу защиту? — Я сделал голос чуть тише, добавив в него трагизма. — Та самая Анна Францевна, которую смешали с грязью.

Журналисты замерли.

— Но даже раздавленная и униженная, он единственная пришла к нам. Она готова продать последнее, чтобы профинансировать приют и спасти детей. Единственная святая душа, что несмотря на всю боль и унижение, готова что-то делать.

Чехов и Дорошевич переглянулись.

— Но давайте смотреть правде в глаза. Куда этой одинокой и затравленной женщине с кучкой сирот тягаться с жандармским генералом и его связями? Зарубин сотрет нас в порошок. Нас раздавят, господа, а общество будет просто смотреть… Если только за нас не вступится пресса.

Глава 16

Глава 16

После моей пламенной речи повисла тишина.

Я ждал.

Первым очнулся Дорошевич. Влажный блеск искреннего возмущения в его глазах быстро сменился прищуром газетной ищейки. Влас Михайлович скрестил руки на груди, грузно опираясь спиной о дверной косяк.

— Красиво, юноша. Прямо как по писаному. Угнетенные сироты, злой жандарм, святая мученица. Но давай-ка сбавим пафос. Если все так серьезно, почему прислали тебя? Почему ваш хваленый директор сам пороги не обивает? Или эта ваша… раздавленная горем? С чего нам вообще верить?

Чехов промолчал, но чуть склонил голову набок.

Чего-то такого я и ожидал.

Нужна правда, но не вся!

— Анна Францевна прессе не верит от слова совсем. Вы же сами ее в газетах с дерьмом смешали, — ответил я, глядя прямо в глаза Дорошевичу. — Директор сутками из приюта