В небе 1941-го - Михаил Дорин

Коровин с Переясловым обсуждали самолёт, в самых ярких красках рассказывая, какой он «хороший».

— Неудобный, тяжёлый. Я «бочку» еле-еле скрутил сегодня. С него надо тонну ещё снять, Владимирович, — жаловался Переяслов, показывая на ЛаГГ.

В это время я ходил рядом самолётом и смотрел на его особенности ещё более пристально.

— Утюг, Борис Владимирович. Неманевренный совсем. Как мы будем худых гонять на нём⁈ — возмущался Коровин.

— Ничего. Разгонишься, Василий Иванович. Ты ж его даже не попробовал в бою⁈ — отвечал ему Гудков.

Пока я смотрел на крыло самолёта, со спины подошёл человек. Совсем не военный, но интеллигентного вида. Округлое лицо, зачёсанные назад волосы и круглые очки в роговой оправе.

Но вид какой-то уставший. Как будто смену на заводе отработал, а потом ещё на сутки остался.

— Борис Владимирович! Родной! Ну надо конструкторам что-то сказать. Надо доработать. Полегче его сделать, двигатель другой, может ещё что придумают, — продолжал говорить Коровин, который переживал за успех нашего формирования.

Я же подошёл ближе к носовой части и потрогал винт. Да, кое-что можно было бы поправить быстро, а на кое-какие доработки уйдёт время.

Переяслов и Коровин продолжали хаять самолёт. То им скорость маленькая, то пилотирование странное, то что-то длинное, то что-то короткое. По два-три полёта сделали, а уже возмущаются.

«Интеллигент» послушал их и подошёл ко мне.

В руках я заметил, что у него был блокнот, в котором он делал пометки.

— Простите, а что вы ничего не говорите о самолёте? У вас особое мнение? — спросил он.

— Можно и так сказать. Я бы кое-что поменял.

— Хм, а что именно?

Странный вопрос от незнакомого человека.

— А вы сами кто, простите?

— Я на заводе работаю. Вот как раз проверяю партию, которую в полк недавно передали. Не стесняйтесь. У вас ведь тоже есть идеи? — спросил мужчина.

Какой-то он странный. На чекиста не похож, да и на особиста тоже. Ещё и блокнот у него весь в схемах и цифрах.

— О! Семён Алексеевич! А мы обсуждаем… ваш самолёт, — подбежал к нам Борис Владимирович.

Переяслов и Коровин немного притихли. Я не сразу вспомнил, кто бы мог быть передо мной сейчас.

— Я уже понял, Борис. Молодой человек, так что там у вас за идеи? — спросил он у меня.

Пару секунд я молчал, но интеллигент видимо понял, что пора представиться, и протянул мне руку.

— Семён Лавочкин, главный конструктор Горьковского авиационного завода и один из создателей этого самолёта.

Глава 14

В воздухе ещё продолжали гудеть несколько самолётов, выполняя очередные полёты по кругу. Ветер поднимал пыль с лётного поля и разносил повсюду. Но для меня внешний шум, который ещё присутствовал над аэродромом, затих мгновенно.

— Рад с вами познакомиться, — пожал я руку знаменитому конструктору после небольшой паузы.

Семён Алексеевич скромно улыбнулся и вновь обратился к своим записям. Он что-то начал мне говорить за угол крена и скорость на пикировании, но я пока что пропустил всё мимо ушей.

Лавочкин — один из самых известных советских авиаконструкторов. Будущий дважды Герой Социалистического Труда, чьи самолёты действительно станут оружием Победы. И сейчас он передо мной.

— Не надо стесняться, молодой человек.

— Да никто и не строит из себя «красную девицу», — ответил я.

Семён Алексеевич вновь заулыбался и подошёл ко мне вплотную.

— Давайте я у вас кое-что поспрашиваю, а потом уже и запишу ваши идеи. У коллег Бориса Владимировича да и у него лично, иногда может «глаз замыливаться». Поделитесь своими впечатлениями о первом вылете на ЛаГГе?

Я бы Семёну Алексеевичу рассказал бы о своих вообще впечатлениях от переноса во времени. Но боюсь, сочтут за сумасшедшего.

— Вообще, впечатления необычные. Есть проблемы с температурным режимом. Если выполнять манёвры на номинальном режиме работы двигателя, то вода закипает минуты через три. Заслонки приходится открывать, а это даёт нам снижение по скорости. Километров на 30–40.

Лавочкин поправил очки и слегка сморщил лоб. Но спорить не стал, а только быстро что-то отметил в своём блокноте.

— Так, сопротивление радиатора. А как на пикировании?

— Зажимает ручку управления. Скорость уходит за 400 километров в час и уже двумя руками приходится тянуть на себя.

Конструктор выслушал и это замечание, записав его в блокнот. По его взгляду было видно, что он сосредоточен и уже обдумывает пути решения проблемы.

— Это хорошо, что вы и цифры мне можете сказать. Поэтому прошу вас не стесняться даже в выражениях по поводу ЛаГГа. Это всё нужно для его модернизации. Кстати, вы говорили о каких-то идеях. Можете рассказать?

Я и не думал молчать. Кому как не Лавочкину быстрее всего получится внести коррективы в конструкцию, чтобы ЛаГГ стал лучше.

— Само собой. Есть несколько моментов, которые бы я изменил. Например, при полёте в зоне заметил, насколько тонкая граница у сваливания этого самолёта в штопор, — сказал я и попросил Лавочкина подойти к крылу.

Семён Алексеевич внимательно слушал, как я объясняю ему, как выгодно было бы использовать предкрылки для предотвращения срыва ЛаГГ-3 в штопор.

— Думаю, что мне не нужно объяснять принцип работы этого элемента крыла, — сказал я, закончив рассуждать о необходимости установки предкрылка.

— Предкрылки говорите? Я такие видел как раз на немецких самолётах ещё до войны. Это хорошая идея. Что-то ещё?

Я подозвал Семёна Алексеевича к носовой части.

— Можно облегчить самолёт. Как мне кажется, у ЛаГГа избыточная огневая мощь. Столько вооружения для выполнения функции истребителя не нужно. Если сбивать бомбардировщики, то одной пушки ШВАК и пулемётов УБС хватит. Если уберём пулемёты ШКАС, то можем снизить вес. Компоновка станет свободнее, обдув мотора улучшится, — показал я на втулку воздушного винта самолёта, откуда был виден ствол пушки.

Тут моё предложение поддержали и Переяслов с Коровиным.

— Действительно, зачем столько нам вооружения. Вполне пушки хватит, — сказал мой комэска.

— Ага. Из носовой части предпочтительней вести огонь из пушки. А два пулемёта в резерве, — продолжил за ним Переяслов.

Стоявший недалеко от Лавочкина Борис Владимирович, категорично замахал руками.

— Не-а, вы мужики не понимаете, что значит ослабить огневую мощь истребителя. Недавно восстановленные особые отделы наш завод за такое по головке не погладят.

А ведь и правда! Вроде бы в июле 1941 года должны были вернуть особые отделы вместо 3 управления НКО и подчинить их НКВД.

Сам же Семён Алексеевич задумался. Видно, что он с практической точки зрения согласен со снятием вооружения. Но есть и политические нюансы.

— Сейчас война, Борис Владимирович. У нас другой противник, — сказал я.

Лётчик-испытатель завода только развёл руками