В небе 1941-го - Михаил Дорин

— Это всё?

— Можно ещё облегчить самолёт. Топливо поменьше сделать. Здесь же пять баков? — показал Коровин на крыло, и Лавочкин молча кивнул.

— Трёх вполне достаточно. Да, это уменьшит дальность, но мы и так далеко не летаем и не сопровождаем, — заметил Переяслов.

Вот и командиры эскадрилий начали размышлять правильно. И не надо было хаять ЛаГГ. Его просто необходимо доработать.

Конструктор задумчиво потёр подбородок, переведя взгляд на носовую часть, а затем и на консоли крыла. Он постучал по своему потрёпанному блокноту и замер.

— Допустимые изменения. А главное — относительно быстрые. Назовём это полевой модификацией.

Глаза Лавочкина буквально блеснули за стёклами его очков. Он начал быстро строчить в блокноте, явно прикидывая в уме цифры и аэродинамику.

— Убрать консольные баки… минус сотни килограммов бензина. Центровка сдвинется, — бормотал он себе под нос, будто забыв о нашем присутствии.

Затем он поднял голову и посмотрел на меня и командиров эскадрилий с нескрываемым уважением.

Лавочкин убрал блокнот и снял очки.

— Сегодня же вечером будем внедрять. Спасибо и удачи, товарищи лётчики! — сказал Семён Алексеевич, пожал нам руки и ушёл в обратном направлении к центру стоянки самолётов.

Как раз туда подъехал автомобиль «эмка» ГАЗ-М1. Я проводил взглядом главного конструктора Горьковского авиационного завода и тоже начал собираться. Скоро планировался ужин.

Коровин и Переяслов уже пошли на построение полка по окончании лётного дня. Я же подошёл к Борису Владимировичу, чтобы попрощаться и поблагодарить за сегодняшний день.

— До свидания… — начал говорить я, но реакция лётчика-испытателя была несколько иной.

— Откуда такие познания, товарищ Михайлов? — спросил Гудков.

— Я ничего сверхъестественного не обозначил Семёну Алексеевичу. Это простые доработки. Они много времени не потребуют. Тем более, его у нас и нет. Фронту нужны самолёты.

Борис Владимирович кивнул и прицокнул.

— Но большого эффекта не ждите от этих доработок. Самолёт так и будет проигрывать в скорости и манёвренности. Есть возможности модернизировать и дать вам качественный самолёт. Но, как ты сказал, времени нет. А у кого-то и желания. До завтра, Андрей, — пожал он мне руку и пошёл в направлении выхода с аэродрома.

Странно говорит, Борис Владимирович. Как будто у него какая-то обида на Лавочкина. Особенно это чувствуется во фразе «а у кого-то и желания». Что-то здесь… ну конечно! Гудков!

— Борис Владимирович, подождите, — остановил я лётчика-испытателя.

— Что случилось? — спросил он.

Конечно, не факт, что это история имела место. Но ведь ЛаГГ был создан не только Лавочкиным, но ещё конструкторами Горбуновым и Гудковым. То есть, возможно, родственником нашего Бориса Владимировича.

В моём прошлом я не знал, были ли у Гудкова подобные родственники в числе лётчиков-испытателей времён войны.

— Вы… вы же родственники с Михаилом Гудковым? — спросил я.

Борис Владимирович вновь посмотрел на меня как на инопланетянина.

— Ты не чекист случаем, Михайлов? Начинаешь меня ставить в неловкое положение.

— Хотите сказать «раковое»? — уточнил я.

— Ну почти. Ещё немного и, мне кажется, за мной придут… товарищи. Что с того, что я Мишин родственник?

— Я где-то слышал, что у него была идея поставить новый двигатель на ЛаГГ. Кажется…

— М-82, верно. Хороший двигатель, есть даже самолёт для него. Но всем нужен ЛаГГ, а в него он не влезает.

Я посмотрел на самолёт вспоминая, что же привело к возможности всё же «впихнуть» М-82 в ЛаГГ-3. Там были несколько доработок, но если их прямо сейчас нарисовать, Гудков мне не поверит. Пускай догадается сам.

— Ну сами подумайте, двигатель может влезть в ЛаГГ. Ваш брат точно пробовал это сделать, — сказал я.

— Пробовал. И Лавочкин пробовал. Он слишком тяжёлый и громоздкий. Чтобы его вместить, надо переделать весь фюзеляж. А фронту нужны самолёты. Сам же сказал. Ты давай на построение беги, Андрей. Много на сегодня разговоров.

Борис Владимирович обошёл меня, но я его отпускать не собирался.

— А зачем фюзеляж переделывать. Вы накладки сделайте, и всё. И чтобы центровку не нарушить, просто сдвиньте двигатель.

Тут Гудков захлопал глазами. Он быстро подошёл к самолёту и начал водить рукой по капоту. Ладонь мгновенно покрылись копотью, которая покрывала носовую часть. Но Борис Владимирович не отрывал руку и что-то шептал себе под нос.

— Можно попробовать. Я скажу кому следует. Должно получиться. Молодец, Михайлов! — улыбнулся Гудков.

Мы с ним попрощались, и я ушёл на построение. Успел я встать в строй, прежде чем товарищ батальонный комиссар появился.

Я покрутил головой, но не нашёл в строю Вихрова.

— Командир, а у меня одного нет, — сказал я.

— Вихрова? Знаю. Уже доложили, — прицокнул Коровин.

— А я не в курсе. Что случилось?

— На ту сторону лётного поля посмотри, — сказал комэска, указав на самолёт, стоящий с подломанной стойкой шасси.

Картина не ужасная, но не самая приятная. Я повернулся к Булкину и посмотрел на него пристально.

— Ты что знаешь? — спросил я у Славы.

— Да там ничего особенного. Сел, пробег сделал, стойку сломал.

— Это уж слишком краткое изложение авиационного инцидента, Слава. Он у Руднева сейчас? — уточнил я.

— Да. Сразу же его забрали. Местный особист начал расспрашивать у техсостава и руководителя полётами, а товарищ младший лейтенант госбезопасности…

— Какой ещё младший лейтенант ГБ? — перебил я Булкина.

После этого Коровин повернулся ко мне и наклонился, чтобы никто нас не слышал.

— Руднев. Теперь у него такое звание. Так что после построения к нашему глубокоуважаемому младшему лейтенанту госбезопасности пойдём. Хочет нас видеть, — тихо сказал он.

— Угу, — ответил я.

Наверняка уже начал проводить своё расследование товарищ Вилор. Теперь будет выяснять, не имел ли место злой умысел со стороны Вихрова.

Сам же комиссар полка Волгин появился через минуту. Он стоял в стороне от строя и смотрел на то, как техсостав продолжает работу на самолётах.

В это время группа из двух мотористов из нашего полка под руководством механика местной части продувала сжатым воздухом двигатель. На другом самолёте и вовсе чистили вручную.

Если это не сделать, двигатель мог заклинить от «перегрева» в следующем полёте.

Волгин взглянул на часы и вышел на середину строя.

— Секунда в секунду. Бомбёром наверное был, — шепнул Булкин со спины.

— Вольно, товарищи. Утром меня вам представили, но близко мы не познакомились. Моя фамилия Волгин, зовут Роман Тимурович. К авиации имею непосредственное отношение. В прошлом летал на бомбардировщиках СБ. Ныне списан по здоровью, но обо всём поговорим позже.

Неплохо так себя представил товарищ военный комиссар. Да и Булкин угадал с его принадлежностью к роду авиации. После небольшой политической информации и моральной подготовки от Волгина, он всех