Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Я успел удивиться. Это когда это Сталин богатырем был. Но, видимо, не прошли мимо детей советские идеологические нарративы.

— Да, как товарищ Сталин, — улыбнулся я.

Детям важна была эта улыбка.

Из сбившейся, дрожащей стайки, не проронив ни слова, сразу вышли вперед трое парней лет от двенадцати до пятнадцати. Сложно понять, когда они худые, в мешковатых, с чужого плеча пиджаках, с заострившимися от недоедания скулами. Ну почти, как я. Вот только удивительно быстро, что я, что Мартын, начали избавляться от дистрофичной худобы.

Они действовали с пугающей, совсем не детской серьезностью. Один тут же, без суеты, подхватил на руки крошечную, окаменевшую от ужаса девчонку лет четырех. Другой бережно, но крепко взвалил себе на спину еще одного обессилевшего малыша. Дети распределялись поразительно слаженно — настолько сильно в них въелся животный страх, что вместо того чтобы парализовать их, наоборот, мобилизовал последние крохи сил.

Я шагнул в толпу и подхватил на руки первую попавшуюся малютку в повязанном набекрень выцветшем платочке. Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, как веточка. Девчонка перепугано уставилась на меня огромными, полными слез глазенками и мертвой хваткой вцепилась в ворот моей гимнастерки.

— Держись, пичуга, — глухо сказал я, прижимая ее к себе. — Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

Она судорожно всхлипнула, уткнулась чумазым лицом мне в плечо и крепко обхватила худенькими ручонками за шею, спрятавшись от этого страшного мира.

Вдруг кто-то из старших ребят, оглянувшись на грузовик и воскликнул:

— Там в кузове оставались какие-то ящики. Может там что-то…

Я, не дослушав, не опуская девочку, подошёл к борту и заглянул внутрь. Так и есть. Два добротных деревянных ящика с немецкой маркировкой и орлом — армейская провизия. Это воистину была настоящая удача.

Я подозвал паренька, вручил ему нож.

— Вскрываем и забираем.

Уговаривать никого не пришлось. Парень ловко вскарабкался в кузов, вставил лезвие под крышку и с натугой поддел доску. Гвозди жалобно скрипнули, но поддались. Глаза его просияли от счастья. У остальных тоже заблестели глаза, дети радостно, возбуждённо зашептались. Видно было, как они облизывались, глядя на ящики, как сглатывали, представляя, что там внутри. Кожа да кости, а надежда ещё теплилась. Сколько же их морили голодом?

Парень выудил первую банку. Консервы в тяжёлой жестяной банке с коричневой этикеткой. Внутри ровными рядами лежали банки с мясными консервами, плотные пачки галет, пузатые брикеты эрзац-шоколада. Настоящий клад для измученных голодом детей.

— Отставить! Уже поели. Потом, — жестко сказал я. — С голодухи скрутит животы.

Но вот по маленькому кусочку шоколада и по одной галете, чтобы закинуть в желудки еще немного энергии и немного подкрепить тающие силы, позволил. Кто-то жадно глотал, не жуя, кто-то бережно разламывал на мелкие кусочки, растягивая удовольствие. Остальное богатство плотно распихали по мешкам.

— Всё. Вперёд, — скомандовал я.

Словно почувствовав нашу решимость, солнце наконец-то пробило свинцовую толщу туч, бросив на влажный мох косые, бледные лучи. Ветер вдруг стих, и лес вокруг замер, затаил дыхание, прислушиваясь к нашим тяжелым шагам.

— Куда нам теперь идти, Стёп? — тихо спросил Алесь, тяжело перебирая ногами, подталкивая бредущего немца в спину стволом автомата. — Ты хоть немного понимаешь, в какую нам сторону?

Я выудил из кармана компас, щелкнул крышкой. Дождался, пока дрожащая стрелка успокоится. Мысленно развернул в голове карту этого квадрата, вспомнил приметный овраг, в стороне которого мы оставили Мартына с собакой. Примерно прикинул расстояние по прямой и с поправкой на буреломы.

— С детьми нам придется тащиться долго, быстро не пойдем. Они слабые. Как бы не каждые полчаса привалы, — сказал я, пряча компас. — Думаю, только к вечеру на месте будем. И то, если пойдем без остановок и не нарвемся на погоню. Но так нельзя

— Значит будем идти без остановок, — упрямо сжал челюсти Алесь.

— Посмотри на них… Нельзя без остановок, — кивнул я. — Куда нам теперь деваться?

Алесь вдруг с яростью посмотрел на немца, который шёл в добротных ботинках. Пихнул его автоматом в спину.

— Не дохрена ли ему чести? — прошипел он. — Дети вон босиком идут, а он в обувке. А ну, скажи ему на его собачьем, пусть разуется.

— Ziehen Sie die Schuhe aus. (нем. Снимай обувь) — сказал я немцу.

Немец замер, непонимающе уставился на меня. Я повторил жёстче:

— Ausziehen! Schnell! (нем. Снимай! Быстро!)

Он замер, протянул ногу, дико зыркнув глазами. Конечно, стянуть сапоги с завязанными за спиной руками он не мог. Алесь выругался, пнул его, присел и быстро начал стаскивать с него сапоги. Я видел этот миг, когда в голове немца мелькнула мысль ударить Алеся ногой. Но заметив, как я медленно и угрожающе поднимаю автомат, он тут же передумал.

— Крепкая обувка, — прокряхтел Алесь. — Почти новая, на толстой подошве.

— Кому дать? — спросил я, оглядывая детей. — Кому нужнее?

Дети молчали, переглядывались. Никто не хотел просить первым, стеснялись. Только переминались с ноги на ногу, опустив глаза.

Какая-то девчушка лет десяти указала на мальчишку, который стоял чуть поодаль, опираясь на плечо товарища.

— Вон, Васе, — тихо сказала она. — Он на колючку наступил, когда бежал. Ногу порезал. Ему больно. Ему нужнее.

Сутулый долговязый паренёк, очевидно тот самый Вася, поджал ногу, посмотрел на грязную ступню.

— Давай, примерь, — сказал я.

Вася подошёл, осторожно всунул ногу. Сапог был великоват, но на толстую портянку в самый раз.

— Подходит, — сказал он, поднимая на меня благодарные глаза.

— Носи, — ответил я. — С другим пока нечем поделиться, но живы будем — раздобудем. Всё, вперёд, идём.

Мы двинулись дальше. Немец затопал босиком, морщась от каждой кочки. Алесь жег ненавистью ему спину. Дай ему волю, он бы и догола его раздел, лишь бы доставить этому мерзавцу побольше мучений.

Шли вперед вперед, прорезая сырую чащу, туда, где нас должны были ждать свои. Мы шли медленно, тяжело ступая по лесной подстилке. За нами на сырой, податливой земле оставалась широкая, предательская полоса следов от десятков босых ног и сапог. Это была отличная путеводная нить для любой ищейки. Нам нужно было во что бы то ни стало дойти до первого ручья или лесного водоема — только там мы сможем войти в воду и сбить собак со следа.

Погоня будет наверняка. Немцы быстро найдут брошенный «Опель», найдут трупы конвоя на поляне. Поэтому мы шли, не останавливаясь без нужды, стиснув зубы.

Под мерный хруст веток под ногами в голове крутились тяжелые мысли. Да, я нарушил прямой приказ. Самовольно покинул точку наблюдения. За такое по законам военного времени грозил трибунал. Но тяжесть от этой мысли растворялась, стоило мне почувствовать робкое дыхание