Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

траву, ожесточенно растирая скрюченные, замерзшие ноги. Кто-то тихо скулил, согревая дыхание побелевшие пальцы. Тяжелая, намокшая одежда тянула к земле. Одна из девчонок, громко лязгая зубами от озноба, подошла ко мне, заглянула в глаза и спросила с отчаянной надеждой:

— Дядя Стёпа… долго нам ещё идти?

Я вновь взглянул на циферблат компаса, ловя свет от луны и вглядываясь в стрелку. Окинул взглядом глухую, враждебную стену леса и редкие звезды, едва проглядывающие сквозь рваные тучи.

— Скоро, — твердо сказал я. — Скоро дойдём. Держитесь.

Я нагло врал. Я понятия не имел, сколько нам еще месить эту грязь. Хуже того: липкий холодный пот проступил между лопаток от осознания, что мы заблудились. Я совершенно не узнавал эту местность. Мы не пробивали здесь тропы, тут не было наших меток. Но я не имел права сказать им правду, паника убьет их быстрее холода. Мы продолжали брести во мраке, слепо доверяясь лишь магнитной стрелке.

Ночь навалилась тяжелым пологом. Останавливаться было нельзя: погоня может настигнуть в любой миг.

Но силы стремительно покидали нас. Алесь уже не шел, а шатался, волоча автомат как дубину. Немец то и дело падал и приходилось его то и дело поднимать. Дети безнадежно отстали, старшие из последних сил тащили младших. Так нельзя. Еще час такого марша, и мы просто попадаем замертво.

Я принял решение. Нужен привал. Хотя бы на пару часов. Разводить огонь категорически нельзя, а на мокрой земле можно до рассвета подхватить воспаление легких. Но выбора не оставалось.

— Привал, — негромко скомандовал я. — Сбиваемся в кучу, греем друг друга. Отдыхаем.

Дети рухнули там, где стояли. Им было плевать на сырой мох и холодную землю. Они сбились в одну плотную кучу, прижимаясь друг к другу ради крох тепла.

Я повернулся к Алесю, он привалился к дереву, придерживая шатающегося немца за локоть:

— Ложись, — сказал я, — тебе надо поспать. А за этим гадом я сам присмотрю.

Его уговаривать не пришлось. Он тяжело осел на землю, привалился спиной к шершавому стволу и через минуту провалился в глухой сон.

Я остался один на один с ночью. Сидел на корточках, вслушиваясь в лес. Немец в бреду лопотал что-то по-своему, дрожал всем телом, а после стих. Каждый шелест листвы заставлял мышцы сжиматься в тугую пружину.

Вдруг — резкий, сухой хруст ветки.

Я мгновенно вскинул ствол. Алесь, даже не просыпаясь до конца, на одних инстинктах рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился немцу в горло, вжимая его лицом в грязь, чтобы тот не вздумал заорать. Дети, сон которых был чутким как у зверьков, замерли, перестав дышать. Из непроглядной темени донеслись мягкие, крадущиеся шаги. Кто-то шел прямо на нашу лежку.

— Тихо, — едва слышно выдохнул я. — Всем молчать.

Кусты раздвинулись, и на поляну выскочила крупная тень. Зверь метнулся прямо ко мне и вдруг ткнулся горячим, мокрым носом в колено.

— Гром… — судорожно выдохнул я, опуская ствол. Руки предательски затряслись от схлынувшего адреналина. — Это ты? Ты погляди, и как ты только нашел нас, чертяка?

Гром радостно завиляв хвостом, закружил у моих ног.

Мы с Алесем обменялись удивленными взглядами.

— Значит мы уже недалеко? — с надеждой протянул он, ни сколько спрашивая, сколько утверждая.

Я лишь кивнул, а после окинул взглядом застывших детей и велел:

— Подъем, ребята! Пора идти, мы уже прочти на месте. Веди, нас Гром, — скомандовал я, гладя его спину. — Хороший мальчик, давай, веди нас к своим.

От автора:

Агент ГРУ попал в тело жандарма. Петербург 1891 года. Анархисты метают бомбы, шпионы плетут интриги, в правительстве — заговор, а магия — часть реальности. https://author.today/reader/598965/5742880

Глава 13

Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Умный пёс развернулся и деловито засеменил в сырой мрак. Пробежав немного, он обернулся, нетерпеливо виляя хвостом, всем своим видом как бы спрашивая: «Ну, чего застыли? Идёмте!»

Мы, шатаясь от пережитого напряжения и усталости, потянулись следом. Присутствие собаки сработало лучше любых уговоров: перепуганные дети мгновенно приободрились, даже самые маленькие перестали сонно хныкать и пошли быстрее. В груди разлилось тягучее тепло, и этот враждебный ночной лес, кишащий немецкими патрулями, больше не казался таким чужим.

Но пробираться сквозь бурелом пришлось долго. Рассвет встретил нас промозглым, липким туманом. Я вывел изможденных детей, уже едва переставлявших стертые ноги, к глухому участку леса, где мы накануне оставили Мартына.

Гром первым выскочил на небольшую поляну, радостно закружив на помятой траве.

— Стойте здесь. Ждите и не шумите, — шепотом велел я застывшим в густых зарослях малышам.

До чего же дети стойкие! Да, шатались, у большинства глаза туманные, хотя после приема пищи, было видно просветление. Но… Никто не рыдал и не просил остановиться. Шли… некоторые, откровенно дети, стыдливо, тихо, плакали. Их подхватывали на руки, несли. Было, что кто-то падал, но не оставляли своих. Героический переход, о котором, дай только Бог выжить, я просто обязан буду написать. В назидание потомкам, детям сытого времени.

Осторожно раздвинув влажные ветви, я шагнул на поляну, сжимая оружие, и замер: никого. Только холодный утренний ветер равнодушно шуршал палой листвой, да надрывно скрипела надломленная старая сосна. Сердце гулко ухнуло куда-то в желудок. Неужели снялись с точки? Ушли в глубь пущи, решив, что мы напоролись на засаду и погибли. Неужели не дождались?

И вдруг откуда-то снизу раздался едва различимый шепоток:

— Степан… Мы тут.

Из зарослей, идеально сливаясь с пожухлой травой, высунулся Максимка и осторожно махнул рукой. Я шумно, с невероятным облегчением выдохнул.

Но радость оказалась недолгой. Кусты слева резко, с сухим хрустом раздвинулись, и на поляну бесшумной, стремительной тенью выскочила Лиза. Валькирия, нет — злая фурия. Она сверлила меня яростным взглядом. Растрепанная, с прилипшей к щеке хвоинкой и черными провалами от бессонных ночей под глазами. Она подлетела вплотную, зло раздувая ноздри, и с лязгом уперла ребристый кожух ППД мне ровно в грудь. И нет, не шутила. Глаза, полные решимости, той, с которой она пристрелила мужика в деревне, кричали о том, что она сможет и сейчас спустить крючок автомата.

— Да как ты мог⁈ — хищно зашипела она, больно ткнув металлом ствола под ребра. — Как ты посмел самовольно оставить боевую позицию⁈ — и уже тише вдруг добавила: — Как ты мог бросить меня там одну?

В её воспаленных глазах плескалась неимоверная обида, смешанная с адреналином, но она мгновенно взяла себя в руки, сжала челюсти и с холодной злостью процедила:

— Пристрелить бы тебя прямо здесь, как дезертира. И по законам