Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Я молчал. Даже руки к оружию поднимать не стал. Просто стоял и смотрел в её сузившиеся, сердитые глаза. Лиза тяжело дышала, грудь нервно вздымалась. Она вцепилась в автомат так, что костяшки пальцев побелели, а указательный палец намертво лег на спусковой крючок. Одно судорожное движение — и она сгоряча всадит в меня половину диска.

И в эту звенящую секунду из кустов за моей спиной донесся тонкий, прерывистый детский всхлип.

Лиза вздрогнула, словно от пощечины, и резко скосила глаза. Там, за широкими мокрыми листьями папоротника, словно перепуганные воробушки, кучковались дети. Они сидели траве, судорожно прижавшись друг к другу. Перемазанные грязью, бледные, в изорванной в лохмотья одежде. Они смотрели на суровую девушку с автоматом со смесью животного ужаса и отчаянной, робкой надежды.

Гнев на лице Лизы дрогнул и осыпался. Она судорожно сглотнула подступивший ком, и на глаза в одно мгновение навернулись слезы. Ствол автомата медленно опустился.

— У нас все получилось, Лиса. Мы их вытащили. А в довесок еще и пленного взяли, — не повышая голоса, предельно спокойно произнес я. — Целого лейтенанта вермахта. Ты выполнила задание. Но мы его перевыполнили. И если мне за это справедливо получить пулю в лоб, то ты в праве.

И словно в подтверждение этих слов, из чащи, тяжело треща сухими ветками, вывалился Алесь, грубо тыча стволом винтовки в спину немца. Пленный офицер еле перебирал ногами, шатаясь. Ступни были сбиты, франтоватый китель исчез — осталась лишь изодранная, заляпанная грязью пижама. Руки намертво стянуты за спиной.

Но и сам Алесь держался на ногах исключительно на голом упрямстве. Лицо белее мела. Наспех перевязанное бинтом плечо уродливо распухло, а когда-то светлая гимнастерка на боку насквозь пропиталась липкой, уже успевшей потемнеть и запечься кровью.

Лиза замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ствол ППД дрогнул в её побелевших пальцах и нехотя пополз вниз. Она лихорадочно, затравленно переводила взгляд: с чумазых, жмущихся к земле детей на серого от кровопотери, едва стоящего на ногах Алеся, затем на понурого немецкого офицера в грязном исподнем, и снова на меня. На какую-то долю секунды в её колючем взгляде проступила растерянность и простая человеческая жалость, но суровые законы войны быстро взяли свое.

— Всё равно тебе это самоуправство даром тебе не пройдет, — холодно процедила она сквозь сжатые зубы, хотя голос уже потерял прежнюю сталь. — Я обязана тебя арестовать. Сдам на суд командиру Белому. С подробным рапортом о том, что ты самовольно бросил позицию.

— Хорошо, — абсолютно спокойно, без вызова ответил я, даже не шелохнувшись. — Арестовывай. Трибунал так трибунал. Только перед тем, как забрать мое оружие, ответь мне на один простой вопрос: как ты одна потащишь раненых по болотам? Как будешь выводить детей под носом у немцев? Оставишь? Так иди и скажи им об этом!

Она набрала в грудь воздуха, собираясь резко ответить, но вдруг осеклась.

— А давай просто посчитаем бойцов, — хладнокровно продолжил я, безжалостно давя логикой. — Относительно здоровых и способных стрелять бойцов здесь ровно трое: ты, я и Максимка. Раненых двое, и Алесь до вечера мог бы просто истечь кровью. Плюс целая орава обессиленных до предела детей. И в довесок этот пленный фриц, который тоже еле волочит ноги, но которого мы обязаны доставить в штаб живым для допроса. Одной большой колонной такой табор по нашему лесу физически не вытянуть. Немцы пустят по следу овчарок, егеря нагонят нас через пару часов и перебьют всех в первом же овраге.

Лиза стиснула челюсти. На её лице было отчетливо написано, как мучительно сейчас борются вбитая политруками ярость уставника и холодный здравый смысл.

— Поэтому надо разделиться, — жестко поставил я точку. — Разобьемся на три-четыре малые группы. Каждая пойдёт к лагерю своим, отдельным маршрутом. Только так мы разобьем след, распылим запах, запутаем немецких ищеек и дадим шанс. И давай смотреть правде в глаза: даже если одну из групп в итоге настигнет карательный отряд, остальные успеют уйти. Я берусь уводить основную погоню на себя, буду петлять по бурелому, шуметь. Остальные пойдут тихим шагом в обход.

Она тяжело, угрюмо молчала, переваривая услышанное. Снова тоскливо окинула взглядом затаившихся в мокрых зарослях испуганных малышей.

— Немецким «языком» займёшься лично ты. Поведёшь на коротком поводке, — быстро, не давая ей опомниться, начал распределять я роли. — Раненый Алесь, Максимка и Мартын тоже пойдут с тобой. Прихватите с собой еще несколько самых слабых и мелких детей. Остальных раскидаем по группам. А со мной останутся те пацаны, кто постарше и покрепче ногами.

Лиза резко вскинула голову, явно собираясь возразить против того, что я забираю детей, но я властно поднял руку, прерывая её.

— Сперва выслушай до конца, — я торопливо продолжил излагать план. — Часть детей пойдет самостоятельно. Выберем старших из их же детдомовской группы, назначим командирами. Разобьем по четыре-пять человек. Максимка прямо сейчас набросает им схему, покажет по карте ориентиры, обозначит место общей встречи. А я, как и сказал, продолжу уводить егерей за болота. Меня и мою группу в точке сбора не ждите. Выводи остальных к Белому. Я сам найду дорогу в лагерь, когда оторвусь.

— Думаешь, они дойдут одни? Сами? — совсем тихо, с надрывом спросила Лиза. — Да они же заблудятся в первых же соснах, замерзнут насмерть ночью в лесу! Шагнут в болото и все! А если нарвутся на полицаев?

— Я — тоже из них, и Аким, и Мартын с Ниной. Дошли же. А какая альтернатива? Или дать шанс, или их зверски убьют. И дети это знают. Они такие внутренне, волей и характером сильные, что даже не чета нам с тобой. Да и здесь всего день пути, если идти по прямой, — твердо ответил я, хотя внутри всё сжималось в ком. — Главное — увести преследователей. Выбора у нас нет. Они справятся. Детдомовские — народ живучий. Мы же выжили, и они смогут.

Лиза явно не верила в успех этого отчаянного плана. Она с глубоким сомнением окинула взглядом хмурую, неприветливую чащу, тяжело покачала головой и упрямо поджала губы.

В этот самый миг из густых кустов, тяжело наваливаясь на костыль, выбрался прихрамывающий Мартын. Следом за ним с тихим поскуливанием выскочил Гром. Видимо, именно пёс его и разбудил.

— Степан! — радостно выдохнул Мартын, вытирая рукавом заспанное лицо. — Степка! Вы выбрались… Вернулись. Живые!

И словно по команде, на звук его голоса из чащи вдруг выскочила детская фигурка. Та самая девчушка с растрепанной русой косой, что только вчера расспрашивала меня о Нине.

Она увидела