Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

– Простите, не за щитом я приехал, господин фельдмаршал, – твёрдо ответил Константин. – Я приехал воевать. Не откажите в моей просьбе.

– Хорошо, князь, – кивнул Суворов. – Завтрашний день будем вместе в авангарде, там самое жаркое дело предстоит.

Ночь выдалась тревожная. В темноте то и дело вспыхивала перестрелка – это казачьи разъезды сталкивались с французскими патрулями. А около полуночи случилось неожиданное: французским унтер-офицерам послышался шум со стороны дороги, и они, решив, что это подходит армия Моро, увлекли за собой несколько тысяч солдат с криком: «Вперёд, ребята! Подкрепление с нами!» Ночная атака застала австрийцев врасплох, но вовремя подоспевшая кавалерия Меласа остановила порыв французов. Егеря Осокина, лежавшие в секретах у самой реки, открыли огонь по мечущимся теням, и к рассвету всё стихло.

Утро 7 июня выдалось ясным, по-итальянски жарким. Палящее солнце встало над равниной, и сразу стало понятно, что день будет тяжёлым. План Суворова был прост и дерзок: австрийцы Меласа и Отта должны были сковывать французов в центре и на северном крыле, а русским войскам в пятнадцать тысяч штыков предстояло прорвать левый фланг противника, зайти к нему в тыл и уничтожить.

– Слышал я, Григорий Михайлович, твои казаки пойдут за Треббию, в тыл французам, тревожить обозы, жечь мосты? – обратился к подошедшему Поздееву Алексей. – А мы атакуем с фланга и тесним неприятеля к центру.

– Так и есть, – ответил тот. – Будем у Моро за спиной панику наводить. Сил только маловато, ещё бы пару полков. Ну да ничего, расстараемся.

Бой закипел с десяти утра. Французы дрались отчаянно, с тем остервенением, какое бывает только у людей, загнанных в угол. Дивизии Виктора и Рюска, а также польский легион Домбровского встретили русские колонны ружейными залпами и штыками. Дважды сходились и расходились линии противников, дважды поле покрывалось телами.

Волонтёры Пяткина залегли за камнями у самой реки. Отсюда, с небольшой высоты, хорошо просматривался левый фланг французов. Кудряш, пристроив свою четырёхлинейку на валуне, ловил в прицел офицеров.

– Вон того, с перьями, – шепнул Макарыч, лежавший рядом. – Видишь его? Похоже, полковник, а может, и генерал, шибко важный. Гляди, как он яро саблей машет, орёт чего-то. Для меня с моими глазами сильно далеко, а у тебя-то они зорче. Стрельни, Ванюша.

– Вижу офицера, – отозвался Кудряш. – Подожди-ка, дядька, сейчас…

Он плотнее вжал приклад в плечо, затаил дыхание, поймал нужное мгновение. Выстрел! – и француз, взмахнув руками, повалился с лошади. Батальонная коробка затопталась на месте.

– Есть один, – довольно крякнул Макарыч, перезаряжая свою винтовку. – Теперь давай вон того, что слева, у пушки суетится. Видишь, зарядный ящик открывает? Этот ещё дальше будет, а ну-ка, Ваня, попробуй.

Кудряш перевёл ствол, поднял хомутик на планке прицела повыше и поймал в прорезь фигуру канонира. Выстрел! – и француз мешком осел на землю.

– Двое, – произнёс Макарыч. – А ты, Ванька, говорил – всё никак не привыкнешь к такому дальнему бою. Гляди, как ловко у тебя выходит.

– Привыкать-то не к чему, – отозвался Кудряш, вкладывая новую, остроконечную пулю в открытый казённик. – Дело обычное. Только тут, с этой «четырёхлинейкой», оно как-то… спокойнее, что ли. Не надо вскакивать, шомполом всё время стучать. Лежишь себе и воротком крутишь. Ох ты, Макарыч, глянь-ка, колонна опять вперёд пошла, давай-ка ты в правого, а я в левого офицера стреляем.

Великий князь был в самой гуще боевых порядков. Он скакал вдоль линии войск, ободряя солдат. Когда французская контратака едва не опрокинула правый фланг, Константин, выхватив саблю, бросился вперёд, увлекая за собой дрогнувших было гренадер.

– Ребята! За мной! – крикнул он, и голос его, молодой и звонкий, перекрыл грохот боя.

Егеря второго батальона Дементьева, бывшие ближе всех к этому месту, подхватили клич и ударили во фланг наступающим французам. Атака неприятеля захлебнулась, его колонны, теряя людей, попятились, так и не прорвав русскую линию.

– Гляди-ка, князь-то наш каков! – восхищённо крикнул Лыков, прижимаясь к камню после перебежки. – Прямо в цепи скачет, за спины не прячется.

– А ты думал, – отозвался Горшков. – Он хоть и молодой, а с норовом. Не чета некоторым… – Он зло покосился в сторону австрийцев, которые явно не торопились лезть под пули. – Те́лятся союзнички, всё ждут, когда мы им пулей и штыком дорогу расчистим.

К вечеру французы отошли за Треббию, но ночью к ним подошли свежие дивизии Оливье и Монришара. Утром 8 июня сражение возобновилось с новой силой. Численный перевес теперь был на стороне противника, и они, пользуясь этим, напирали умело и методично, как на учениях. В центре позиции русских и австрийских войск трещали по швам. Пехотные полки отбивались, неся тяжёлые потери. Егеря как могли поддерживали свою тяжёлую пехоту, сами нередко сходясь в рукопашной с неприятелем.

– Южаков! Лыков! – крикнул Горшков, перебегая от камня к камню. – Скорей за тот холмик! Там укрытие!

Они рванули через открытое пространство. Пули свистели над головами, выбивали фонтанчики пыли у самых ног. Лыков споткнулся, упал, взметнув серое облачко. Южаков, не раздумывая, подхватил его, взвалил на плечо и, пригибаясь, дотащил до укрытия.

– Живой?

– Кажись, живой, – прохрипел Тихон, морщась от боли. – Ногу зацепило. Пуля, чтоб ей… Так ударило – словно дубиной по ляхе.

– Перевяжи пока! – крикнул подбежавший Горшков, протягивая Ивану чистую тряпицу. – Я прикрою.

Бам! – громыхнул выстрел штуцера, и он, скусив новый патрон, всыпал порох в ствол.

– Дорофеев, Лошкарёв, сюда!

– Ох ты ж ё моё! – выругался Нестор, увидев кровь на ноге товарища. – Как же так, Тишка?

– Да вот не уберегся, – пробормотал тот, морщась.

– Принимайте его! – крикнул, стряхивая кровь с рук, Южаков. – К реке тащите, к кустьям, там спокойней.

Лошкарёв перехватил Лыкова на плечи и, быстро-быстро перебирая ногами, засеменил в тыл. Следом, неся все три ружья в руках, бежал Дорофеев.

– Ну, гады, вы мне за Тишку ответите, – сплюнув, зло процедил Южаков и, выбирая цель, вскинул штуцер.

К полудню армия Макдональда, собрав все силы в кулак, обрушилась на центр союзников. Шесть колонн, поддержанных конницей и артиллерией, пошли в наступление. Русские и австрийские полки начали отступать – сначала медленно, огрызаясь, а потом всё быстрее, смешивая ряды.

– Держись, братцы! – кричал Егоров, размахивая саблей, но голос его тонул в грохоте.

Центр трещал, разрывался, превращался в клочья, где каждое подразделение дралось обособленно. Войска пятились, пятились под натиском неприятеля. И в этот критический момент на поле боя появился Суворов. Он был верхом, в одной белой рубашке, с орденом на шейной ленте. Рядом с ним на вороном коне скакал великий князь Константин. Лицо фельдмаршала горело вдохновением – тем особым, которое зажигается в глазах только у настоящих полководцев в минуту высшего напряжения. Суворов проскакал вдоль отступающих рядов, и голос его, удивительно звонкий для семидесятилетнего