Дипломат. Игры компромиссов 3 - Владимир Неровитов

— Алексей Владимирович… — голос Стрельца задрожал. — Мне нужно сказать вам кое-что очень важное. Личное.

Дед удивленно приподнял бровь.

— Личное? Мы ведь едва знакомы, товарищ Басов. Что за секреты?

— Пожалуйста, выслушайте меня серьезно, — советник перешел на шепот, косясь на дверь. — В будущем… я имею в виду, через много лет. Никогда, слышите, никогда не летайте в командировки на вертолетах в конце весны. Особенно в девяносто первом году. Пожалуйста. Выбирайте поезд, машину… Но не садитесь в вертолет.

Алексей Владимирович замер. Он несколько секунд пристально всматривался в лицо собеседника, словно пытался понять, не сошел ли дипломат с ума от боннских перегрузок. Затем на его лицо вернулась привычная скептическая усмешка. Он лениво отмахнулся, стряхивая пепел с сигары.

— Куда тебя потянуло, парень⁈ — беззлобно проворчал дед. — Давай так: ты мне этого не говорил, а я тебя не слышал. Какой девяносто первый год? Какие командировки? Мне тогда уже за семьдесят будет, мемуары буду писать о том, как ты манипулировал ментоловыми сигаретами и спасал Леонида Ильича. И вообще, вертолеты — самый безопасный транспорт, мне министр гражданской авиации сам говорил. Ты брось эти глупости, советник!

Стрелец неподвижно сидел на стуле, который вмиг показался ему самым неудобным на свете. Он отдавал себе отчет в том, что со всеми этими предупреждениями выглядит до крайности дико и нелепо. Но промолчать, не попытаться он не мог. К сожалению, дед отмахнулся от него как от назойливой мухи. Чтобы унять внутреннюю дрожь и вернуть себе самообладание, Стрелец по старой, выработанной еще в детстве привычке потянулся к голове и крепко схватился пальцами за мочку левого уха, слегка растирая ее. Этот жест помогал ему сосредоточиться, когда дела шли не по плану.

Алексей Владимирович Стрелец, собиравшийся сделать очередной глоток кофе, вдруг замер, совсем немного не донеся чашку до рта.

Дед смотрел на руку советника, ухватившую ухо, таким взглядом, словно застал перед собой призрака. Весь его ироничный, расслабленный вид мгновенно испарился. Глаза сузились.

— Постой-ка… — тихо, с каким-то странным напряжением в голосе произнес Алексей Владимирович. — Ну-ка, ну-ка. Повтори!

Стрелец, не понимая в чем дело, медленно опустил руку.

— Что повторить, Алексей Владимирович?

— За ухо зачем хватаешься? — дед поставил чашку на стол так резко, что фарфор жалобно звякнул. — Откуда эта привычка? Кто тебя научил?

— Б-бабушка, — растерялся советник, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Когда я обжег пальцы, она сказала, что…

— Что если схватиться за мочку уха — ожог пройдет, — рассмеялся Алексей Владимирович. — Надо же, какое совпадение. Моя жена мне твердит то же самое.

Дед медленно потянулся к собственному лицу, поднял левую руку и… точно таким же движением пальцев обхватил мочку своего уха. Стрелец смотрел на деда, как в зеркало.

— И все-таки, Алексей Владимирович, избегайте вертолетов!

— Ладно вам, Константин Иванович, — усмехнулся дед. — Кончайте пророчествовать. Кому быть повешенным — тот не утонет!

* * *

Стрелец ожидал Генсека в гостиной его личных апартаментов в резиденции Петерсберг. Исторический визит подходил к концу. Основные вопросы были оговорены, документы подписаны. Острые углы сглажены, а провокации не достигли своих целей. Советско-немецкие отношения были определены на ближайшие десятилетия. Впереди — Вашингтон. И не менее ответственные решения.

В красивой кожаной папке, которую ему накануне выдала Серафима Павловна, лежала заветная докладная записка — тезисы человека из XXI века по спасению советской экономики. Пытаясь сохранить систему, Стрелец предлагал Генсеку нечто похожее на путь, на который в недалеком будущем встанет Китай. Он писал о необходимости всесторонней интеграции в мировую экономическую систему и о создании экономики, ориентированной на экспорт товаров народного потребления.

Наконец показался Леонид Ильич. Галстук его был слегка ослаблен, верхняя пуговица сорочки расстегнута. Изнурительный четырехдневный марафон переговоров, бесконечные раунды с Брандтом, споры со Шмидтом и тяжелые ночные размышления оставили глубокие тени под глазами Генсека. Брежнев выглядел уставшим, но воодушевленным.

— Ну что, Костя? — полушутя обратился он к советнику. — Смотрю, ты тоже плохо спал.

— Если быть честным до конца, Леонид Ильич, — Стрелец подорвался с кресла, — совсем не спал. Справку для вас готовил, старался изложить все в краткой форме.

— Это ты молодец, — похвалил его Брежнев. — Читать длинные простыни нет никакого времени. Совсем нет.

Брежнев взял папку, но не стал открывать ее сразу. Он покачал ее на руке, словно оценивая реальный физический вес изложенных там идей. Стрелец терпеливо ждал.

— То есть ты предлагаешь завалить Европу утюгами и сковородами? — Брежнев с лету выхватил самую суть.

— Да, — признался Стрелец. — Они будут расплачиваться за наши товары валютой. Мы выровняем платежный баланс, сможем поддержать отечественное сельское хозяйство, наполним полки собственных магазинов. Народ перестанет роптать.

— И как я смогу объяснить покорителям космоса, что им придется пересесть на чайники? Боюсь, Костя, не получится… Не получится у меня убедить товарищей по Политбюро.

— Без изменения экономических приоритетов нам не справиться. Рано или поздно все схлопнется как карточный домик, — осмелел Стрелец, — и в один миг погребет под собой и страну, и партию.

— Смелый ты человек, Басов. Не боишься мне такие вещи говорить?

— Боюсь, — честно признался Стрелец. — Но кому, если не вам? Кто еще сможет реально оценить ситуацию, в которой мы оказались? Да и потом, не от хорошей жизни вы приняли решение… приподнять железный занавес.

— Эх, Костя, хотел бы я вернуть молодость и присущий ей оптимизм, — в сердцах воскликнул Генсек. — Да, не судьба. Не придумали еще таких таблеток…

Леонид Ильич отлично понимал опасения своего молодого коллеги. О реальном положении дел он знал гораздо больше чем советник, и от этого на душе становилось только хуже. Главным препятствием на пути к обновлению и выживанию была даже не отсталая экономика — главным препятствием было сопротивление внутри системы. Человеческий фактор, черт бы его побрал!

В минуты особой, предельной откровенности перед самим собой он зарекался дождаться момента, когда невозможно будет повернуть вспять «Программу мира», и уйти на покой. Но, зная приоритеты товарищей по партии, опасался, что не сможет этого сделать. Вернее, Политбюро не позволит. Брежнев стал заложником тех самых личных качеств, которые и привели его на вершину политического Олимпа. Умение находить компромисс, желание решать вопросы путем переговоров и хитроумных комбинаций, стремление любой ценой избегать кровожадных разборок воспринимались узкой группой соратников, как гарантия их собственной неприкосновенности.

— Не отпустят они меня! Не отпустят! — Генсек произнес это вслух.

— Простите, Леонид Ильич?

— Не бери до головы, Костя! Это я так, сам с собой по-стариковски разговариваю. — Ладно, пора собираться. А то снова скажут, что Брежнев нарушил